М Беннетт - Охота

– Ты цела? – спросил он.

Шанель прижалась к нему, выглядывая из-за его плеча, не бегут ли собаки следом. Но звери нашли себе другую забаву. Они замолкли, утоляли голод бесшумно, как волчья стая, кровь уняла их ярость. Но лишь когда загонщики оттащили их подальше, бедняга Шанель сумела заговорить. Она перестала качать головой, как это было в ущелье, и слабо кивнула:

– Теперь все в порядке.

Подошел Генри, тоже опустился на колени. Он и Шафин смотрелись как два поклонника, соперничающие за руку принцессы, один брюнет, другой блондин. И хотя принцесса была изрядно ободрана, длинные светлые волосы в полном беспорядке, прекрасная новая одежда загублена, они оба не замечали никого, кроме нее. И тут Генри сделал нечто странное. Он протянул руку, я думала, он хочет обнять Шанель, а он забрал свою куртку. Снял ее с плеч Шанель.

– Вся в крови, – пояснил он. – Велю Идеалу подогнать «Лендровер» поближе, чтобы тебя подобрать. Немного потерпи, и будешь в машине, в тепле.

Он поспешил дать инструкции своему егермейстеру, и собаки, заприметив хозяина, преданно запрыгали вокруг него, вновь став игривыми, словно щенки. Они жались к его ногам, пока Генри давал Идеалу распоряжения, но оказалось, что помощь егермейстера не понадобится. Шафин взял решение проблемы в свои руки – буквально.

– Пошли, – сказал он Шанели. – Нет смысла ждать, пока все сделают по протоколу. Ты здесь замерзнешь.

И одним гибким движением он подхватил Шанель и зашагал вверх на гору, где стояли автомобили, Средневековцы так рты и разинули. Высокий, смуглый, уверенный – а она такая светленькая, прелестная и трогательная в его объятиях. Словно тот момент в «Разуме и чувстве» [22] «Разум и чувство» (1995) – фильм по роману Джейн Остин, действие происходит в начале XIX века. Обаятельный Уиллоуби бросит юную и наивную Марианну, и та едва не умрет от горя. , когда Уиллоуби спасает Марианну от дождя.

Я так и осталась лежать на холодной траве, навзничь, созерцая звезды. Ужасно устала за день. Все утро мы в хорошем темпе шли. Потом олень был загнан. Потом выстрел. А потом, прежде чем я осмыслила, что стала убийцей оленя, драматические поиски Шанель (кстати говоря, если вы решили, что выстрел в оленя и был тем убийством, о котором я говорила, и олень – единственная моя жертва, то вы ошибаетесь. К сожалению).

Наконец я поднялась на ноги: только страх остаться тут одной и мог придать мне сил, чтобы сдвинуть с места усталые кости. На подгибающихся ногах я пошла к машинам, факелы указывали мне путь. И все это время, после всего, что произошло, я думала только о том (да, для поборницы феминизма не очень-то это уместно), как бы я хотела, чтобы кое-кто вот так отнес меня на гору на руках.

Просто невероятно, как возвращают человеку силы горячая ванна, чашка чая и пылающий огонь.

Не прошло и часа после того, как наш конвой «Лендроверов» прибыл домой, а я уже снова почувствовала себя человеком. И очень вовремя, потому что Лонгкросс жил по обычному расписанию.

Платье уже выложено и ждало меня. Коктейль в семь тридцать. Ужин в восемь.

Я присмотрелась к платью на моей кровати. На этот раз темно-красное, точно кровь из жил. Мне припомнилась кровь оленя на гальке, теплая печень, которой меня угощали. Джеффри смотрел на меня со стены, и я поймала себя на том, что хотела бы увидеть в своей комнате угрюмую Бетти. Тяжко было оставаться тут наедине с Джеффри: я чувствовала, что оленья морда смотрит на меня с особым осуждением.

– Мне очень жаль, – пробормотала я.

Мне правда было очень жаль. Теперь я знала, что голова – не украшение, что олень не явился в этот мир в виде чучела. Я знала, как он умер, а прежде был живым, дышащим, подвижным. Как тот, что промчался мимо меня, разгоняя осенний воздух, как тот, в которого я выстрелила, когда его загнали в то озеро, похожее на озеро в Камелоте. Я надеялась, Джеффри понимает, что сама бы я ни за что не нажала на курок. Но разве мне от этого легче? Сильнее прежнего мне тут недоставало телевизора, чтобы нарушить обвиняющее молчание. Оставалось только высушить волосы перед камином, вместо экрана любуясь огнем. Полностью поглощающее человека зрелище. Древний телевизор.

Когда Бетти явилась меня одевать, я приветствовала ее, пожалуй, излишне сердечно. Уже привыкнув к здешним правилам, я позволила ей натянуть на меня платье. Цвет крови оказался мне к лицу, и оттого я почувствовала себя еще более виноватой. А когда Бетти усадила меня перед зеркалом, чтобы причесать, я смущенно спросила: