М Беннетт - Охота

– Бетти, а можно сделать меня чуточку… не такой завитой, как в прошлую ночь? Понимаете, локоны, а не кудри? Пожалуйста!

Я не очень-то знала, как вы и сами догадываетесь, правила обхождения со слугами, но могла бы так не беспокоиться: Бетти, на свой сумрачный лад, оказалась вполне любезной.

– Конечно, мисс.

И она постаралась. На этот раз уложила волосы мягкой волной, а густую челку разделила посередине. Насыщенный цвет красного требовал больше косметики, чем вчерашняя нежная роза, и я добавила на веки дымно-серых теней. Моя внешность вполне меня радовала, пока я не вспомнила вдруг про Шанель, которая в это время тоже готовилась выйти к ужину, – что-то сейчас чувствует она.

Как ни странно, после всех этих драматических событий мы даже не слишком опоздали к ужину. Однако стол, как я сразу подметила, был накрыт только на восьмерых.

Шанель не вышла к ужину, и слуги как будто заранее это знали – не положили для нее прибор.

Я села перед уже знакомой армией серебряных вилок и ножей. В этот раз я оказалась между Эсме (бе-е) и Куксоном (фу!).

– Шанель в порядке? – спросила я Эсме.

– Да, в полном, – заверила она меня. – Переволновалась немного, так что после ванны сразу легла. Генри велел отнести ей ужин.

Я вдруг немножко позавидовала – я бы тоже не отказалась от ужина в постель. Внезапно мне показалось немыслимым выдержать все эти бесконечные перемены блюд, беседуя при этом со Средневековцами. Шафин и Генри, единственные мои тут товарищи, союзники, спасавшие Шанель, сидели на другом конце стола. Шафин сдержанно общался с Пирсом, когда ему удавалось увильнуть от Шарлотты, которая устроилась по другую руку от него и принялась кокетничать. Похоже, его рыцарство на манер Уиллоуби не оставило ее равнодушной. Генри и Лара, сблизив светловолосые головы, что-то негромко обсуждали. Она чем-то казалась раздражена – может быть, тем, что Генри одолжил Шанель свою куртку, а еще вернее – тем, как он улегся на меня, когда мы вместе стреляли в оленя. Генри за несколькими девушками сразу поспевает ухаживать, усмехнулась я.

Мне припомнилось, как его руки обхватили меня, как тепло разлилось по телу, – но все эти чувства умерли вместе с оленем. И словно телепатически угадав, о чем я думаю, Генри поднялся с бокалом в руке.

– Главный тост! – провозгласил он. – За Грир, новичка: сегодня, в первый же раз на охоте, она подстрелила оленя.

Он смотрел мне прямо в лицо, взгляд голубых глаз казался искренним, то теплое чувство понемногу возвращалось.

– Дамы и господа, за Грир Макдональдс, оленебоя!

Я не знала, как следует поступить, и так и осталась тупо сидеть, а все остальные поднялись и стали чокаться. Они повторяли мое имя и этот нелепый титул, они все таращились на меня. Потом они осушили бокалы до дна, сели и похлопали мне. Что-то немыслимое. Никогда прежде за меня не провозглашали тост, но я бы предпочла, чтобы причина была какая-нибудь другая. Наверное, Генри воображал, будто очень галантен, но лучше бы не надо, лучше бы он приписал всю охотничью заслугу себе и вместе с заслугой избавил меня от вины.

Дальше – хуже. Два лакея приволокли огромную черную книгу и раскрыли ее перед Генри. Альбом выглядел очень старым, черная кожа c таким зеленоватым оттенком – в книгах это называется «сафьян». Третий лакей вручил Генри ручку. Хотя бы не гусиное перо, но очень старая перьевая ручка: такими в конце войны министры подписывали мирные договора.

– Что это? – спросила я Эсме.

– Генри вписывает твое имя в охотничий альбом, – ответила она.

Господи!

– Просто мое имя?

– Нет, глупышка, – ответила она. – Дату. Кто участвовал. На какую дичь мы охотились, сколько убили. И твое имя – оленебоя.

Прекрасно, сказала я себе. Совершенное мной убийство буквально останется в писаной истории.

– О, чудесно! – произнесла я вслух. – Как я счастлива: мое славное достижение запечатлеют для потомства.

Эсме не уловила иронию.

– Замечательно, правда? – подхватила она. – Можешь собой гордиться.

Слуги разносили основное блюдо на тарелках с золотым ободком.

– Это не тот олень, которого я убила? – спросила я не совсем в шутку. Вряд ли мне бы в горло полез кусок моей жертвы.

Эсме поглядела на меня как на дурочку.

– Нельзя есть оленину сразу! – возмутилась она. – Это же дичь. Оленя сначала нужно повесить.

Как будто над беднягой недостаточно поиздевались.

– Повесить?

– Пока он не протухнет слегка. Тогда мясо становится нежнее.