Эбигейл Дин - Девушка А

Я осознала, что моя ложь неизбежно вскроется, когда поняла: мне придется знакомить его с родителями. Прошло уже больше года, и мы собирались переехать из наших отдельных квартир в какую-нибудь новую, общую. Если я попрошу, Мама и Папа не откажутся солгать ради меня — я об этом прекрасно знала. Но, представив себе, как они будут сидеть у себя в саду в Сассексе и, подталкивая друг друга локтями, напоминать, что нужно держать лицо, я решила их к этому не принуждать.

— Если ты решилась, — сказала Оливия, — то просто возьми и признайся, пока не довела себя до ручки.

— Но нужно ведь выбрать правильное время, разве нет?

— Брось, Лекс, для такого дела правильного времени не существует.

И так я решилась, и с той поры эта идея висела над моим рабочим столом, сидела рядом со мной в такси, когда я возвращалась домой. Стояла рядом с нашей кроватью по ночам, поглядывая на свои часики.

Я дождалась начала летних банковских каникул. Пятничный вечерний поезд до Лейк-Дистрикт, баночки джин-тоника. До мини-гостиницы, в которой мы забронировали номер и завтрак, мы добрались после полуночи, а к утру из темных очертаний проступили местные пейзажи, такие яркие и текстурные, как будто их только накануне закончили писать.

Я выждала километра полтора от начала нашей прогулки — мы ушли от дороги и начали восхождение. Вспомнила, как доктор Кэй все время твердила, что говорить правду легче, когда не смотришь человеку в глаза, и выбрала место, где тропинка сужалась — идти там можно было исключительно друг за другом.

— Есть одна вещь, которую я должна тебе рассказать, — начала я.

— Звучит как отличное начало выходных.

— Меня удочерили.

— Ясно. Эти твои родители, которые из Сассекса?

— Да.

— И сколько тебе тогда было?

— Больше, чем можно подумать, — пятнадцать.

— Господи, Лекс. Значит, ты знаешь, кто были твои настоящие родители?

— Знаю, — ответила я и почувствовала, как между нами что-то сдвинулось. Вот он край, и мы — совсем рядом, вместе.

Я дала ему только ту информацию, которую он мог найти в открытых источниках. Когда я закончила, он какое-то время молчал, и я мысленно умоляла его обернуться — чтобы увидеть его лицо.

— Господи, Лекс, — сказал он. — Я тебе сочувствую.

И поскольку времени было всего десять утра, а он не умел долго оставаться серьезным, то добавил:

— А попозже ты не могла рассказать? Ну чтоб сразу залить это дело?

Джей Пи повернулся и притянул меня к себе.

— Мы можем поговорить об этом в любое время, — произнес он. — Но я не обижусь, если ты вообще не захочешь об этом говорить.

Мы брели, обнявшись, пока тропинка не стала слишком узкой для двоих, и он снова зашагал впереди меня. Эта картина осталась у меня в памяти — Джей Пи с легким рюкзачком на спине, чуть склонившись, удаляется от меня к горизонту. После того как я столько времени не могла решиться, он бросил мои откровения на эту тропу, как кожуру от фрукта или даже огрызок. И в довершение заговорил об обеде.

Той ночью, после секса, мы лежали с ним в постели, отодвинувшись друг от друга как можно дальше, соприкасаясь лишь руками. Молчание настолько заполнило комнату, что всякий нарушавший его бытовой шум — журчание воды в туалете, звук мелодии из его телефона — казался оглушительным и приводил в замешательство. Я закрыла было глаза, но тут же встрепенулась — чего-то не хватало.

— Вот оно где, — сказала я и подобрала с пола одеяло.

Оказавшись под ним, Джей Пи повернулся ко мне и сказал:

— Мне теперь неловко из-за вещей, которые я с тобой вытворял. Которые мы оба вытворяли. После того, как ты рассказала.

— Почему? Если я сама этого хотела?

— Да. Но все же…

— Знаешь, что бы там ни было, это ни при чем. И даже если бы было при чем…

— Да?

— …какая разница?

— Ну, не знаю.

Я не могла прочитать выражение его лица — было слишком темно. Нашла его на ощупь, коснулась волос, уха. Он придвинулся ближе.

— Когда я где-то далеко и мне хочется о чем-нибудь вспомнить… понимаешь, о чем я?.. Я вспоминаю прежде всего о тебе. Когда мы были в моей квартире и ты сказала, чего тебе хочется. То, как ты это сказала, — я на такое и надеяться-то не смел. Ну и ужаснулся, само собой.

— Это хорошо, — сказала я и за несколько мгновений до того, как мы провалились в сон, добавила: — Мне за многое в жизни было стыдно, но за это — никогда.

Я думала, Джей Пи лукавит: придет время, и он все равно задаст мне все свои вопросы. Я ошибалась. Джей Пи — бесконечно щепетильный во всем, касающемся морали и законов, совсем не выказывал интереса к моим давно прошедшим страданиям. То, как он принял мои признания — спокойно, без всяких осуждений, — убаюкало меня, погрузило в ощущение абсолютной безопасности. Я убедилась — не в том, что он меня любит, об этом он сказал еще раньше, а в том, что я действительно могу перешагнуть через свое прошлое, как и обещала доктор Кэй. Могу жить счастливо. Наша жизнь была такой, о какой я раньше лишь втайне мечтала. Всю неделю мы работали, возвращались домой в десять, одиннадцать, двенадцать, тратили на болтовню в постели последние драгоценные минутки уходящего дня, захватывая иногда начало следующего. Потерянный час сна и небольшая затуманенность по утрам казались совсем небольшой платой за это. По выходным мы встречались с друзьями или садились на самолет в пятницу вечером и улетали в Европу, приземлялись в Порто, Гранаде или Осло уставшие, но в радостном нетерпении. Я покупала открытки для Эви и подписывала их за своим рабочим столом, когда мы возвращалась обратно, — чаще всего какие-нибудь тупые или уродские, чтобы ее рассмешить. Норвежские шоссе или лама, пьющая портвейн. Но иногда верх брала сентиментальность. Например, как-то раз я купила ей снимок Альгамбры в сумерках, чтобы показать, как красиво подсвечены стены. «Помнишь, — написала я, — как мы рассматривали ее в атласе?»