Эбигейл Дин - Девушка А

Я вернулась к своей газете. Папа как-то странно замер и читать не продолжил.

— Ты чего? — спросила я.

Он покачал головой и ответил:

— Нет, ничего.

В последующие недели стало ясно: Папа глубоко пожалел о том, что проговорился. Уже на следующее утро он пришел ко мне в комнату в пижаме и принес булочку с изюмом.

— Похоже на взятку, — сказала я и села в постели.

— Я сегодня очень плохо спал, Лекс. Нельзя было тебе рассказывать. Поэтому ты должна мне пообещать не использовать эти сведения никогда и ни за что.

Имени Ноя Папа не решился произнести. Подав мне тарелку, он присел на край кровати.

— Если бы речь шла не о тебе, можно было бы надеяться, что рано или поздно все просто забудется.

— Я не собираюсь ничего делать, — сказала я. — Мне просто хотелось знать, где он в конце концов оказался.

— И никаких сообщений, электронных писем?

Мой интеллект и интернет казались Папе всемогущими. Он думал, мне ничего не стоит установить видеосвязь с Ноем прямо сегодня — да вот хоть после обеда.

— Никаких, — успокоила его я.

Он улыбнулся.

— И никаких почтовых голубей.

— Ни того, ни другого, ни третьего, — подтвердила я.

Какое-то время обещание я выполняла. В университетские годы я время от времени вбивала в строчку поиска «Ной» или «Крэгфорт», но скорее из досужего любопытства — точно так же я отслеживала прогноз погоды или проверяла, не появились ли обновления в законодательстве. Я уже привыкла к тому, что поиск обычно выдавал три результата: теологическое эссе, написанное Брэдли Крэгфортом из Висконсинского государственного университета и содержащее довольно подробный анализ Книги Бытия (очень толковое, надо сказать); учебную программу подготовительного класса Крэгфортской начальной школы, включающую в себя обсуждение некоторых библейских повествований, которые встречаются и в литературе других религий (например, «Ноев ковчег»); анонс любительского спектакля «Гроздья гнева», место проведения — Крэгфорт-парк, лето две тысячи четвертого года, в роли Ноя Джуда — Гари Гаррисон. Прикидывая шансы, я понимала — всякое возможно. Его семья могла переехать жить в другой город или вообще за границу. Кроме того, ему вполне могли сменить имя.

Мне исполнилось двадцать восемь, и я уже жила в Нью-Йорке, когда к этим трем результатам добавился четвертый. Это случилось, когда я ждала документы из офиса в Лос-Анджелесе. Полночь уже миновала, в коридоре почти никого не осталось. Я привычно ввела в строку нужные слова и дождалась результатов. В самом верху странички появилась новая ссылка. Это оказался список игроков Юниорской команды по крикету города Крэгфорт, возрастная категория до пятнадцати лет. Вице-капитан — Ной Кёрби.

Я откинулась на спинку офисного кресла и скрестила руки на груди. Ной Кёрби из Крэгфорта. Я кликнула на «Итоги сезона» — результаты не обновлялись уже давно, но я посмотрела, что в середине июля команда выиграла две игры, проиграла пять и одну игру отложили из-за дождя. Непростой сезон. Если бы кто-то вошел ко мне тогда и спросил, отчего я плачу, я бы не сумела обьяснить. Я и сама не знала.

В то лето, когда мне предстояло перейти в старшую школу, Отец ввел особый режим. В первый день летних каникул мы спустились на завтрак и увидели на кухонном столе сверкающий золотистый сверток.

— Ой, а что там? — спросила Далила.

Сверток размером с небольшой телевизор или стопку книг был перетянут ленточкой, завязанной бантом.

— Шесть недель примерного поведения, — ответил Отец.

— И тогда его можно будет открыть?

— Я ведь не так уж много прошу, правда?

Лето выдалось сырым и тянулось бесконечно. Отец на кафедре «Лайфхауса» распинался перед пустующими скамейками. Целые мушиные семейства загибались на окнах, не в силах отыскать дверь. В саду на Мур Вудс-роуд стояла вода, и наши игры сводились в основном к тому, чтобы дрызгаться в этом болотце. Когда Отца не бывало дома, мы перелезали через забор и рассыпались по верещатникам, отыскивая слепозмеек да овечьи кости. В особо смелые дни мы совершали вылазки на реку, что протекала внизу, в самом конце нашей улицы. Мы двигались цепочкой вдоль стены, выставляли кого-нибудь — обычно это был Гэбриел — впередсмотрящим, чтобы знать, что ожидает нас за поворотом. Там, в тени мельницы, мы купались возле берега в темной воде, а когда возвращались домой, золотистый сверток смотрел на нас с кухонного стола.

Утроба Матери по-прежнему пустовала. Так нам сказал Отец. Я смотрела на Мать, и мне представлялось, что у нее под одеждой пещера — темная и холодная. Она стала для нас каким-то редким, почти нереальным явлением: то белая ночная рубашка мелькнет в приоткрытой двери, то раздадутся шаги на лестнице: она поднималась в спальню. Каждый вечер под присмотром Отца мы приходили в их комнату, чтобы поцеловать Мать перед сном. Она касалась наших косточек, выступавших из-под кожи, словно камни во время отлива.