Эбигейл Дин - Девушка А

Когда мы появились на кухне, Отец оглядел нас с неприязнью.

— Да что с вами такое?! — воскликнул он и разрешил нам вместо футболок надеть что-нибудь белое и скромное.

Из Блэкпула приехал Джолли. Эви мастерила гирлянды из бумажных ангелов, чтобы развесить их на окнах. Мать вышла из своей спальни и до глубокой ночи возилась у плиты, готовя выпечку. Она не беременела уже довольно давно, и Отец, будто какой-то врач, прописал ей отдых. Она была бледной и сморщенной, как невыглаженная простынь. Когда настало время ложиться спать, я пришла на кухню и предложила свою помощь. Вокруг нее были разложены бисквиты; она взбивала сливки, не сводя глаз с ложки.

— А я думала, ты чересчур умна для такой работы, — произнесла Мать, но от помощи не отказалась.

Лампочки на потолке светили ярко, люстры мы все еще не повесили. Я увидела шершавые пятна у нее на локтях и шее — псориаз. Как только я взяла у нее миску, она обхватила себя руками, вцепившись пальцами в рукава, как бы отгораживаясь от меня.

— А после этого еще что-нибудь нужно будет делать? — спросила я.

— Остальные нужно покрыть сахарной глазурью.

— Пусть это лучше сделает Эви. Я могу испортить.

Наши отражения парили в кухонном окне, тусклые и отстраненные.

— Как в новой школе?

— Нормально. Многое я уже проходила — в школе на Джаспер-стрит. И Итан мне объяснял.

— Ты по-прежнему одна из лучших?

Я подняла глаза — отвернувшись от меня, она отковыривала бумагу для выпечки.

— Не знаю, — сказала я. — Может, и да.

— Старайся, чтобы стало «да» без всякого «может».

Я намазывала сливками кусочки бисквита, а Мать пристраивала сверху вторые половинки. Затем подняла свои неуверенные дрожащие руки и прикрыла ими глаза.

— Господи, пожалуйста, пусть у нас все получится! — произнесла она.

Никогда раньше я не слышала, чтобы Мать молилась вот так — как будто Господь Бог был здесь, у нас на кухне.

На следующее утро, в восемь часов, мы уже были в «Лайфхаусе» и принесли с собой украшения и выпечку. Я приходила туда в прошлые выходные, неделю назад, чтобы закончить покраску, — внутри приятно пахло свежей древесиной. Я привязывала к кафедре надувные шарики и думала, что из останков магазина Отец умудрился создать нечто простое и необыкновенно прекрасное. Свет падал вниз сквозь стекла старых окон и гулял по приделу. В другом конце комнаты соорудили аккуратный деревянный прилавок — Мать разложила на нем пирожные.

Служба начиналась в одиннадцать («Для начала, — говорил Отец, — сделаем удобное для всех время»). Оставалось пять минут, но пока еще никто не подошел. Сами мы из тактических соображений расселись на двух первых рядах. Итан каждые несколько секунд оборачивался и смотрел на дверь; после того как пробило одиннадцать, он встал, одернул рубашку и вышел наружу, к Отцу. Я слышала их разговоры с прохожими — с кем-то он говорил ласково, с кем-то — насмешливо. Внутрь скользнули две девочки подросткового возраста, они взяли по пригоршне овсяных печений Матери и сели на задний ряд. Поближе к выходу. Вскоре к ним присоединились пенсионер и пьянчужка из паба через дорогу. Вышло так, что эта скудная публика — свидетели отцовского позора — оказалась хуже, чем ничего.

В четверть двенадцатого Отец поднялся на сооружение, временно заменявшее кафедру, и откашлялся. Микрофон ему никогда не требовался. Я слышала, как Итан подошел и сел на скамью рядом со мной, но не посмотрела на него — на нас смотрел Отец, и я хорошо понимала: для него очень важно знать, что абсолютно все наше внимание в этот миг принадлежит ему.

— Итак, — начал он, — добро пожаловать в «Лайфхаус»!

Мне не спалось той ночью, и я услышала, что в кухне кто-то есть. Выпутавшись из одеяла, я вышла в коридор и очень тихо, стараясь не ступать на те половицы, которые, как я знала, точно заскрипят, подошла к лестнице и спустилась. Я надеялась, там Итан, и хотела обсудить с ним сегодняшний день.

Спустившись, я обнаружила, что в кухне за столом сидит Отец. В одной руке он держал бокал с ликером, другой жестикулировал; губы его шевелились, но при этом он не произносил ни звука. Это была последняя на сегодня печальная служба. Я долго стояла в темноте и сомневалась — стоит ли мне подойти к нему или нет. Я и сейчас иногда об этом думаю. Я даже мысленно подобрала тексты из Библии, которые могли бы его успокоить. В ту ночь я развернулась и поднялась обратно в комнату. Мне было всего одиннадцать, я совсем запуталась и не нашла, что сказать.