Эбигейл Дин - Девушка А

— Вообще-то, по вам и не скажешь, что вы из Лондона, — продолжила я, чтобы как-то загладить вину.

— Я живу там не так давно. Но имейте в виду: как только вы выпуститесь отсюда, вам придется стать серьезней. В общем, я бы не советовал.

— Его зовут Жан-Поль [34] Jean Paul — J. P. — Джей Пи. , — сказала я доктору Кэй. — И при этом он не француз. Вам это не кажется странным?

— Я думаю, странные тут скорее его родители, — ответила она.

— Да уж.

Кое о чем я тогда умолчала. На следующий день — спали мы отдельно — я повела его в город, в кафе, где завтрак подавали целый день. Сэндвич с беконом — это был первый только наш с ним прикол. Той же ночью, в моей комнате, он спросил:

— Значит, ты ничем не делишься?

— Я делюсь постелью, — ответила я. — Так что будь осторожней.

— Дай-ка угадаю, ты — единственный ребенок в семье?

Этого вопроса я никак не ожидала.

— Да, — ответила я и напомнила себе, что он старше меня и уже действующий юрист. Больше мы, возможно, не увидимся, и мне не придется ни поддерживать эту ложь, ни говорить ему правду.

Он рассмеялся и сказал:

— Я тоже. И этим я бы ни за что не поделился.

Доктор Кэй восприняла мои признания как призыв к откровенности; она решила тоже кое-что поведать мне — в ответ. Она придвинулась ко мне очень близко — я увидела на ее лице под тональным кремом поры и морщинки и даже почувствовала слабый запах шампанского изо рта. Я и не думала, что когда-нибудь она так разоткровенничается со мной. Тогда это случилось в первый и последний раз.

— Я тоже хочу тебе кое-что рассказать, — сказала она. — О той ночи, когда ты сбежала. Знаешь, когда появляются подобные дела, в полиции составляют список практикующих специалистов, лучших из тех психологов, с которыми им довелось работать. Попасть в него хотят все, но берут лишь некоторых. И я, конечно, понимала: меня включили одной из последних. Старший следователь, с которым мне приходилось работать раньше, сказал: «Ты — темная лошадка». Но вышло так, что, когда полиция обзванивала нас — а это происходило в час ночи, — я оказалась единственной, кто ответил. Наверное, я работала, сейчас уже точно и не вспомню. Да и неважно. В общем, когда мне позвонили, я потребовала, и довольно решительно, чтобы меня прикрепили именно к тебе.

— Ко мне? Почему?

— Девочка А, — ответила она. — Девочка, которая сумела сбежать. Если кому и было по силам все преодолеть, то только тебе.

До прибытия поезда оставалось еще двадцать минут. Деревенский вокзал в воскресный вечер — самое одинокое в мире место. Не желая стоять в одиночестве на платформе, я ждала в машине. Мне вдруг стало важно поговорить хоть с кем-нибудь, прежде чем уехать отсюда.

Эви, как всегда, ответила сразу:

— Лекс? У тебя голос грустный.

— Да нет, — ответила я. — Правда, нет.

— Минуточку, — сказала она, и шум вокруг нее стал глуше.

— Прости, я просто…

— Не глупи, Лекс, тебе совершенно не за что извиняться. Как у тебя дела?

— Я нашла Гэбриела. Но, Эви, он так плох! Я не уверена, что он подпишет документы.

— Неужели не подпишет?

— Не знаю. Он совсем запутался.

— Не сдавайся, Лекс! Итан, Далила — они точно знали, что им нужно. Гэйбу тоже наверняка что-нибудь нужно.

— Дело не только в этом. На него жалко смотреть. И еще я вспомнила — уже после того, как ушла от него, — каким он был в детстве. Таким славным ребенком. Он же всегда на все соглашался.

— Ну-ну, перестань, Лекс, все хорошо.

— Не знаю. Видеть его — это ведь… знаешь — как-то сразу вспоминается все то, о чем обычно не думаешь.

— Я приеду, — сказала Эви. — И тогда мы вместе со всем разберемся. И вместе съездим в дом. Я могу приехать в этом месяце в любой день, когда угодно, как только ты закончишь со своей сделкой.

— Нет, Эви.

— Ну, Лекс, пожалуйста, позволь мне — уже столько времени прошло!

— Не нужно, Эви. Со мной все хорошо.

— Перестань, Лекс. Я поеду с тобой. Домой.

Когда она отключилась, я взглянула на себя в зеркало и улыбнулась. Представила, как она ехала бы сейчас со мной на пассажирском сиденье. Она сказала, что побудет в Холлоуфилде. Такое путешествие мы не планировали.

Я смотрела, как подъезжает поезд, постояла и ушла. Никто в него так и не сел. Без подписи Гэбриела все, что уже сделано, теряет смысл. Дом продадут, снесут, или его поглотят верещатники.

Я завела двигатель и развернула машину.

Летом, перед тем как пойти в среднюю школу, в «Лайфхаусе» с ремонтом наконец покончили. Отец две недели ошивался на центральной улице — рассказывал всем, кто соглашался его слушать, о любви Господа и раздавал листовки, обещавшие грандиозное открытие. Расклеивал объявления в жилых районах по ночам. Оставлял стопки листовок в других церквях, прямо на скамейках, в надежде, что прихожане подумают, будто это сам Господь ведет их в новую церковь. Накануне открытия он велел нам надеть те самые красные футболки, которые были куплены для каникул в Блэкпуле. Моя оказалась неприлично тесна в груди, а футболка Итана, когда он ее надел, лопнула по швам на плечах.