Эбигейл Дин - Девушка А

— Пап…

— Останься, Лекс. Не езди на эту свадьбу. Я серьезно. Если хочешь, оставайся и насовсем.

— Я не могу. Ты же знаешь.

На самом деле — могла бы. Холмы над нами были расшиты лоскутами — зелеными и золотыми, простеганы живыми изгородями и меловыми тропками.

Я могла представить себя здесь лет через десять, затем через двадцать — живущую в вечном детстве, которого у меня не было. Плакаты у меня в комнате со временем выцветут от солнца. Я буду все так же сладко спать по ночам в своей кровати с бортиками.

— К сожалению, мне нужно жить в реальном мире.

Он кивнул. Попробовать все равно стоило.

— Я тебе надоедаю. Я знаю.

— Никому ты не надоедаешь, пап, — заверила его я.

— Когда ты приехала к нам жить, мне стали сниться сны о тебе. В них ты всегда была такой маленькой. Мы с тобой встречались, как будто знали друг друга давным-давно, затем болтали — целую вечность. Иногда ходили вместе в магазин, иногда ты играла здесь, в саду — на батуте. Совсем крошка. Лет шести или семи. Задолго до того, как я познакомился с тобой наяву. Эти сны всегда начинались так хорошо. Но затем наступал момент, когда тебе пора было уходить, я как будто знал: это неизбежно. И еще я каким-то образом понимал, к чему именно тебе предстоит вернуться.

Он плакал. Я отвернулась. Папа не хотел бы, чтобы я это увидела, и потому прижал ладони к глазам.

— В эти моменты я всегда просыпался, — сказал он.

— Пап.

— Господи, Лекс, прости меня.

— Ничего. Все нормально.

— А когда просыпаешься — даже если очень постараешься, — когда просыпаешься, то уже не можешь вернуться назад.

Обязательным условием свободы стало мое согласие встречаться с доктором Кэй. Она сообщила, что подыскивает мне психотерапевта в Нью-Йорке, но на это нужно время. Это должен быть подходящий специалист. А до тех пор мы будем встречаться с ней один раз в неделю.

Беседовать.

Я не захотела ездить к ней в Лондон, но и мысль, что она будет приезжать к нам — отслеживать динамику и приветствовать Папу как старого хорошего друга, — тоже казалась невыносимой. В качестве компромисса мы выбрали кафе — в городе. Сервис там был так себе, мебель — абсолютно безвкусной, зато кофе — в этом мы согласились — просто отличным.

Она больше не утруждала себя любезностями. Неизменно приходила первой — сумочка на столе, тренч на свободном стуле. Заказ всегда сделан, и на моем месте стоит чашка. Она не поднималась, чтобы поприветствовать меня.

На дощечке над нашим столом мелом было написано: «Живи. Смейся. Люби».

— Как дела?

Я отвечала так, как она от меня требовала — сжато и конкретно. «Все хорошо». «Жажду приступить к работе». «Готовлюсь к возвращению в Нью-Йорк». «Эви умерла давно, почти сразу после нашего освобождения».

— Как ты думаешь, почему ты так долго не могла этого принять? — спрашивала меня доктор Кэй.

Иногда я была готова размышлять о подобных вопросах и отвечала: «Общеизвестно, что тело обладает способностью забывать боль. Так зачем же удивляться и тем более бояться того, что разум обладает такой же способностью?» Или еще проще: «Потому что вы дали мне такую возможность. В те первые, полные страданий больничные дни вы предложили мне ложь. Я вошла в нее нетвердым шагом и закрыла за собой дверь. К тому времени, как вы решились открыть мне правду, я уже жила в этой лжи. Распаковала вещи и сменила в двери замок».

В другие дни я не видела смысла в подобных разговорах. Ну я рассказывала себе сказки — это правда, и что с того? Не вижу плохого в том, чтобы убеждать себя, будто вместо одних событий в прошлом произошли другие. И Итан, и Далила, и Гэбриел, и Ной — у каждого из них свои сказки. Да кто из нас не рассказывает себе сказки, просто чтобы вставать с кровати по утрам. И ничего такого уж страшного в этом нет. В такие дни мне хотелось встать из-за стола и уйти от доктора Кэй. «Оставьте меня с моими сказками в покое», — хотелось мне сказать. Вот так.

Единственное, о чем мы никогда не говорили, — это свадьба; мы не обсуждали ее, поскольку я уверила доктора Кэй, что не собираюсь там быть. Движимая научным интересом, она распрашивала меня о братьях и сестрах, но, когда я рассказывала о них, она становилась похожей на мамашу, стоящую у ворот школы и сравнивающую чужих детей со своим ребенком. Я описала ей Ану, рассказала об успехах Итана; смягчила эпизод в спальне и приукрасила линию любви главных героев.

— Я слышала, Итан скоро женится?

— Да. В октябре.

— Семейное торжество? — спросила она без улыбки.