Эбигейл Дин - Девушка А

— Ничего, — ответила я.

— А сейчас что? Ночь?

— Неважно. Спи.

Я приподняла уголок одеяла и стала слушать.

В ту ночь Мать к нам так и не пришла, и Отец не пришел, чтобы привязать нас. Он все говорил и говорил — так же тихо и вкрадчиво, до самой поздней ночи. Я лежала, закрывая руками уши Эви. В комнате стало холодно; бульканье через какое-то время прекратилось.

Я лишь однажды разговаривала о той ночи — с Итаном. Он приехал повидаться ко мне в университет. Мы встречались в одной чайной в центре города. Я не хотела, чтобы он увидел мою комнату, вещи, которые купили мне Джеймсоны, и фотографии моих друзей. Он бы непременно нашел над чем посмеяться.

Был март, шел дождь со снегом. Туристы кутались в меховые куртки с капюшонами. Я увидела Итана раньше, чем он заметил меня; легкой походкой он двигался по мостовой, держа в руках газету и усмехаясь тому, что видел на последней странице.

— Здесь всегда так тоскливо? — спросил он, и я обрадовалась, что мы обнялись и мне не пришлось придумывать остроумный ответ.

Мы сели у окошка, выходящего на улицу. Первый час мы оба держались на высоте. Разговаривали о моей степени и о странном коллективе в колледже. О его учениках, о том, как много среди них таких, которые напоминают его самого или кого-то из нас. О моих визитах в Лондон, к доктору Кэй. О том, какой шикарный у нее там офис.

— Она процветает за твой счет, — сказал Итан.

Я пожала плечами.

— А ты рассказывала кому-нибудь, куда ездишь? — спросил он и сам же рассмеялся, заранее признавая абсурдность вопроса. — Кто ты есть на самом деле? — добавил он по-киношному драматично.

— Пока нет, — ответила я. — Но, думаю, все-таки скажу.

Он приподнял бровь:

— Вот как? Не ожидал от тебя.

— Ну, у меня здесь друзья, — сказала я.

— Да я ведь не упрекаю тебя, Лекс. Это отличная история. В конце концов, ты единственная попыталась, сбежала и всех спасла.

— Знаешь, вообще-то, я в этом сомневаюсь.

Я размякла, мне было хорошо. Хорошо сидеть с ним вот так и по-дружески болтать. По-дружески — я очень хотела ему доверять.

— Был один случай, — продолжила я. — В самый последний год, в последние несколько месяцев. Я точно не помню. Кто-то еще пытался сбежать. Может быть, Гэбриел. Может, даже Далила. Я слышала шум борьбы на лестнице. Кто-то их остановил. А потом был тот ужасный звук, как будто кого-то — я даже не знаю… Кого-то ранили.

Он заказал еще одну булочку и откусил от нее.

— Ты не помнишь? — спросила я.

Он покачал головой с набитым ртом.

— А на следующий день Отец принес цепи.

— Вот это я помню.

Я отвернулась и посмотрела на падающий дождь, скользящие по стеклу капли искажали картинку за окном, вода собиралась на мостовой, скапливаясь между камнями.

— В ту ночь мне показалось, что я слышала тебя. Я еще подумала, может, это ты их и остановил.

— Я вообще ничего этого не помню, Лекс. В том доме чего только не творилось. Это могло быть вообще все что угодно.

— Но разве не странно, что именно после этого — буквально на следующий же день — Отец изменил подход?

— Лекс, — позвал он.

За то время, что я смотрела в сторону, он изменился в лице.

— Вот скажи мне: сейчас, когда ты уже в университете, когда ты немного повзрослела, не пора ли перестать сочинять?

Цепи — три миллиметра толщиной, полтора метра длиной, с блестящими оцинкованными концами. В магазине было написано, что их можно использовать для подвесных корзин или для собак. На судебном слушании по делу Матери обвинение несколько раз подчеркнуло этот факт. Еще бы — готовый заголовок. Я часто представляла себе, как именно Отец их покупал. Как он ходил между рядами хозяйственного магазина — возможно, это был B&Q, — выискивая нужные ему инструменты. Что он брал на входе — тележку или корзину? Перебросился ли парой слов с молодым человеком на кассе? Попросил ли пакет для покупок?

Наручники он покупал отдельно, в онлайн-магазине.

Цепи сковали нас полностью. Больше не было вечерних вылазок на Территорию; ночных чтений «Мифов Древней Греции» — тоже. Не было больше «Таинственного супа». Не было возможности высвободиться и сходить в туалет или на горшок, который стоял в нашей комнате. Прежде чем обмочиться в первый раз, я кричала Матери два или три часа, пока позыв не превратился в боль, затем — в агонию. С осознанием того, что сразу после наступит облегчение. Ной хныкал весь день. Шагов Отца я не слышала с самого раннего утра.