Дин Кунц - Странный Томас

Ее гладкая бледная кожа, казалось, светилась под луной. А огромные серовато-синие глаза наполняла такая тоска, что я сразу понял: она принадлежит к сообществу не нашедших покоя мертвых.

Одинокий койот слева прижался к земле, забыв про чувство голода, напрочь потеряв боевой задор. Зверь смотрел на женщину, как верный пес, ждущий доброго слова от обожаемой хозяйки.

Три койота справа не выказывали такого же смирения, но тоже не могли оторвать глаз от женщины. Они тяжело дышали, хотя сильно напрягаться им еще не пришлось, и непрерывно облизывали губы. И первое и второе у псовых — свидетельства нервного стресса. Когда же женщина прошла мимо меня к «шеви», они подались назад, уступая ей дорогу, не в страхе, но из почтения.

Подойдя к автомобилю, женщина повернулась ко мне. Ее улыбка являла собой полумесяц грусти.

Я наклонился, чтобы положить «розочку» на землю, потом выпрямился, проникшись уважением к восприимчивости и шкале ценностей койотов, которые ставили сверхъестественное выше чувства голода.

Забравшись в кабину, я закрыл заднюю дверцу, открыл переднюю со стороны пассажирского сиденья.

Женщина смотрела на меня с изумлением, она, похоже, никак не ожидала, что кто-то сможет увидеть ее через столько лет после смерти. Да и для меня, понятное дело, встреча с ней стала полной неожиданностью.

Очаровательная, как распускающаяся роза, умерла она совсем молодой, наверное, чуть старше восемнадцати лет, слишком молодой для того, чтобы приговорить себя к столь длительному пребыванию в этом мире, к страданиям одиночества.

Я догадался, что она — одна из трех проституток, застреленных пятью годами раньше клиентом-наркоманом. Именно эта трагедия и привела к закрытию «Шепчущего бургера». Выбранная профессия вроде бы должна была ожесточить ее, однако я видел перед собой нежную и робкую душу.

Тронутый ее ранимостью и тем суровым приговором, который она вынесла себе, я протянул ей руку.

Вместо того чтобы коснуться ее, она застенчиво опустила голову. А после короткого колебания опустила руки, открыв и аккуратные грудки… и два темных пулевых отверстия, которые марали ее чистую кожу.

Я сомневался, что какое-то незавершенное дело удерживало ее в этом уединенном месте. Да и жизнь у нее выдалась такой трудной, что едва ли она могла сильно любить этот мир. Вот я и предположил, что нежелание покинуть его основано на страхе перед миром последующим, а может, и на боязни наказания.

— Не бойся, — сказал я ей. — Ты не была монстром в этой жизни, не так ли? Только одинокой, потерянной, сбившейся с пути, сломленной, но мы все такие же, только в разной степени.

Медленно она подняла голову.

— Может, ты была слабой и глупой, но таких тоже много. Я сам такой.

Она вновь встретилась со мной взглядом. Тоска в глазах никуда не делась, дополненная горем и печалью.

— Я сам такой, — повторил я. — Когда я умру, то уйду отсюда, и ты должна сделать то же самое, без страха.

Свои раны она воспринимала не как божественные стигматы, а как клеймо дьявола, которым они не были.

— Я понятия не имею, каково оно там, но я знаю, что тебя ждет лучшая жизнь, без тех бед и унижений, которые ты познала здесь. Это место, которое станет твоим домом, где тебя будут любить.

По выражению ее лица я понял, что она мечтала о том, чтобы быть любимой, да только мечта эта так и не реализовалась в ее короткой, несчастливой жизни. С самой колыбели до выстрелов, убивших ее, она, возможно, видела только ужасное, вот и не могла даже представить себе, что существует мир, где любовь — не просто слово.

Она опять подняла и скрестила руки, скрыв и грудки, и раны.

— Не бойся, — повторил я.

Улыбка ее осталась такой же меланхоличной, как прежде, но в ней добавилось загадочности. Я не мог сказать, утешили ли ее мои слова.

Хотелось бы, конечно, чтобы они звучали более убедительно, и оставалось только сожалеть, если б для молодой женщины они не стали руководством к действию.

Я перебрался на переднее пассажирское сиденье, закрыл дверцу, скользнул за руль.

У меня не было другого выхода, как оставить ее среди засохших пальм и проржавевших куонсетских ангаров, потому что ночь катилась к утру, звезды и созвездия двигались по небосводу, как стрелки — по циферблату часов. А с наступлением дня Пико Мундо мог погрузиться в пучину ужаса, если бы я каким-то образом не сумел предотвратить катастрофу.

Уезжал я на малой скорости, то и дело поглядывая в зеркало заднего обзора. Она стояла, залитая лунным светом, зачарованные койоты лежали у ее ног, словно видели в ней богиню Диану, отдыхающую между двумя охотами, госпожу Луны и всех ночных существ. Она уменьшалась в размерах, наконец пропала из виду, еще не готовая к тому, чтобы вернуться домой, на Олимп.