Дин Кунц - Странный Томас

Первую, как вы могли догадаться, о толстом детективе, который находит преступника, не выходя из дома, непрерывно сыпля остротами. А в оперативной работе он полностью полагается на свою очаровательную и атлетическую жену, которая его обожает.

Эти книги, говорит Оззи, основаны на подпитанных определенными гормонами юношеских фантазиях, которые поглощали его в подростковом возрасте. Да и теперь иной раз возникают.

Во второй серии преступления раскрывает женщина-детектив, очень приятная дама, несмотря на все ее неврозы и булимию. [35] Булимия — резко усиленное чувство голода. Эта дама появилась на свет на пятичасовом обеде Оззи с его издателем, во время которого они отдавали предпочтение не столько вилкам, сколько стаканам для вина.

Не соглашаясь с утверждением Оззи, что у вымышленного детектива могут быть личные проблемы или привычки, пусть даже не очень-то и приятные, но он все равно будет оставаться любимцем публики до тех пор, пока автору удается вызывать у читателей сочувствие своему герою, издатель сказал: «Никому не удастся заставить широкую аудиторию читать о женщине-детективе, которая после каждой трапезы сует два пальца в рот, чтобы опорожнить желудок».

Первый же роман именно с такой героиней получил премию Эдгара По, которая для писателей, работающих в жанре детектива, равнозначна «Оскару». А десятая книга, недавно опубликованная, разошлась тиражом, превышающим любую из первых девяти.

И с серьезностью, которой не удается скрыть озорную ухмылку, Оззи теперь утверждает, что в истории литературы нет романов, со страниц которых изливалось бы такое количество блевотины, к вящему удовольствию множества читателей.

Успех Оззи ни в коей мере не удивляет меня. Он любит людей и слушает их, а его книги проникнуты любовью к человечеству.

Когда я закончил рассказ о Робертсоне, черной комнате и бюро с папками, набитыми сведениями о маньяках-убийцах, он сказал: «Одд, тебе нужен пистолет».

— Оружие меня пугает, — напомнил я ему.

— А меня пугает твоя жизнь. Я уверен, Уайатт Портер выдаст тебе разрешение на скрытное ношение оружия.

— Тогда мне придется ходить в пиджаке.

— Ты можешь сменить футболку на гавайскую рубашку и носить пистолет в кобуре, которая крепится к ремню на пояснице.

Я нахмурился.

— Гавайские рубашки — не для меня.

— Да, конечно, — в голосе Оззи явственно слышался сарказм, — твои футболки и джинсы превращают тебя в уникума современной моды.

— Иногда я ношу кожаные штаны.

— Обширность твоего гардероба потрясает. Ральф Лорен плачет от зависти.

Я пожал плечами.

— Я такой, какой есть.

— Если я куплю подходящее тебе оружие и лично обучу тебя, как им пользоваться…

— Благодарю за заботу, сэр, но я точно отстрелю себе обе ноги, и тогда вам придется писать серию романов о безногом частном детективе.

— Она уже написана. — Оззи глотнул вина. — Все уже написано. Только раз в поколение появляется что-то новенькое вроде блюющей женщины-детектива.

— Есть еще хроническая диарея.

Оззи скорчил гримаску.

— Боюсь, автором популярных детективов тебе не быть. Ты что-нибудь писал в последнее время?

— Так, по мелочи.

— Если отнести к мелочи списки продуктов, которые нужно купить в магазине, и записки Ллевеллин, что еще ты писал?

— Ничего, — признал я.

Когда мне было шестнадцать, П. Освальд Бун, тогда он весил только 350 фунтов, согласился выступить судьей на конкурсе сочинений старшеклассников нашей средней школы, которую он сам окончил несколькими годами раньше. Моя учительница английского языка и литературы потребовала, чтобы в конкурсе приняли участие все ученики.

Незадолго до этого умерла моя бабушка Шугарс, мне ее очень недоставало, вот я и написал сочинение о ней. К сожалению, мое сочинение признали лучшим, отчего я на короткое время стал в нашей средней школе знаменитостью, хотя всегда предпочитал не высовываться.

За мои воспоминания о бабушке я получил триста долларов и грамоту. Деньги я потратил на недорогой, но вполне пристойный музыкальный центр.

И грамоту, и музыкальный центр позже уничтожил злой полтергейст.

Так что единственным долговременным последствием конкурса стала моя дружба с Маленьким Оззи, за что я благодарен судьбе, пусть все пять лет он и уговаривал меня писать, писать и писать. Убеждал, что такой талант — дар и моя моральная обязанность — использовать его.

— Два дара для одного — слишком много, — ответил я ему. — Если бы мне приходилось иметь дело с мертвыми и одновременно писать что-нибудь стоящее, я бы или обезумел, или прострелил себе голову из пистолета, который вы хотите мне дать.