Дин Кунц - Странный Томас

Я выключил мобильник.

Без имени, на котором я мог сфокусировать свой психический магнетизм, без человека, наделенного властными функциями, к которому я бы мог обратиться за помощью, я бился головой о стену, да с такой силой, что лязгали зубы.

Что-то упало на пол в соседней комнате, не просто упало, а с грохотом разбилось. Какая тут закрывающаяся дверь или постукивание по стеклу!

Раздраженный, забыв об осторожности, я двинулся к вращающейся двери, одновременно пристегивая мобильник к ремню. Уронил его, оставил на полу, решив, что подниму позже, толкнул вращающуюся дверь. Вошел в гостиную.

На пол упала настольная лампа. Керамическая подставка разбилась.

Я распахнул входную дверь. Никого не увидел ни на крыльце, ни перед домом. Захлопнул дверь. Со всей силой. Грохот потряс дом, вызвав у меня чувство глубокого удовлетворения. У меня и у моей злости.

Я бросился в глубь дома на поиски незваного гостя. Спальня, стенной шкаф, кабинет, стенной шкаф, ванная. Никого.

Вороны на крыше не могли свалить лампу на пол. Не мог свалить ее ни порыв ветра, ни землетрясение.

А когда я вернулся на кухню, чтобы поднять с пола телефон и уйти, там меня поджидал Робертсон.

Мертвец, который больше не мог ни на что повлиять в этом мире, Робертсон, похоже, сохранил тот же заряд ярости, который переполнял его, когда он попался мне на глаза на кладбище церкви Святого Бартоломео. Грибообразное тело, казалось, обрело невероятную силу. Рыхлое лицо перекосило, черты заострились.

На рубашке я не заметил ни дыры от пули и дульной вспышки, ни кровяного пятна. В отличие от Тома Джедда, который носил с собой оторванную руку и в «Мире покрышек» пытался использовать ее для того, чтобы почесать спину, Робертсон не желал признать собственную смерть и решил не демонстрировать смертельную рану, точно так же, как и на шее Пенни Каллисто я поначалу не заметил следов удушения. Они появились лишь в компании Харло Ландерсона, ее убийцы.

В сильном возбуждении Робертсон закружил по кухне, кидая на меня злобные взгляды. Глаза у него сверкали даже сильнее, чем глаза койотов в церкви Шепчущей Кометы.

Начав выслеживать Робертсона, я, сам того не зная, «засветил» его. Он стал угрозой для своего сообщника, то есть именно я подписал ему смертный приговор, пусть и не мой указательный палец нажимал на спусковой крючок. Вероятно, ко мне он испытывал куда большую ненависть, чем к непосредственному убийце, иначе его призрак появился бы совсем в другом месте.

От духовок к холодильнику, раковине, снова к духовкам, он кружил по кухне, пока я наклонялся и поднимал с пола телефон, который уронил чуть раньше. Мертвый, он меня совершенно не пугал. Я боялся его в церкви, когда думал, что он — живой.

Когда я закрепил мобильник на ремне, Робертсон подошел ко мне. Встал передо мной. Его серые глаза цветом напоминали грязный лед, но полностью передавали жар его ярости.

Я встретился с ним взглядом и не отступил ни на шаг. Знал, что выказывать страх в таких ситуациях — решение не из лучших.

Его тяжелое лицо действительно напоминало гриб. Мясистый гриб. Старый мясистый гриб. Бескровные губы разошлись, обнажив зубы, к которым редко прикасалась зубная щетка.

Он поднял правую руку, протянул ко мне, обхватил сзади за шею.

Рука Пенни Каллисто была сухой и теплой. Робертсона — влажной и холодной. Разумеется, не настоящая рука, часть призрака, воображаемый объект, почувствовать который мог только я. Но ощущения от такого прикосновения открывают характер души.

И хотя я не предпринимал попытки разорвать этот неприятный контакт, при мысли о том, что этими самыми руками Робертсон перебирал содержимое десяти сувенирных контейнеров, которые стояли у него в морозилке, мне стало нехорошо. Визуальная стимуляция, вызываемая лицезрением замороженных трофеев, не всегда доставляла желаемое удовольствие. Возможно, иногда он вынимал их из контейнеров, гладил, чтобы вызвать более живые воспоминания убийств, не только гладил, ласкал, похлопывал, даже покрывал теплыми поцелуями…

Ни один призрак, каким бы злым он ни был, не мог прикосновением причинить вред живому человеку. Это наш мир — не их. Удары, наносимые ими, проходят сквозь нас, укусы не вызывают крови.

Когда Робертсон понял, что не может заставить меня обратиться в бегство, его ярость удвоилась, утроилась, превратив лицо в чудовищную маску.

Есть только один способ, каким некоторые призраки могут воздействовать на живых людей. Если они отдают сердца злу, если оно набирает в них критическую массу, если в душе не остается ничего человеческого, тогда энергия их демонической ярости может перемещать неодушевленные предметы.