Уильям Лэшнер - Меченый

Когда он проходил мимо нас, из-за занавески вышел коренастый черноволосый мужчина, снимая с рук латексные перчатки. У него были большие уши, выпирающий подбородок и короткие кривые ноги портового грузчика. На мощных руках красовались многочисленные татуировки. Во рту дымилась сигарета. Увидев Скинка, он улыбнулся:

– И ты все это время ждал?

У него был грубый голос – вероятно, вследствие чрезмерного употребления спиртного и табака. И говорить он умудрялся, не вынимая сигареты изо рта. Она казалась приклеенной к его нижней губе.

– Если б знал, что ты здесь, врубил бы третью скорость.

– Не хотел беспокоить художника за работой, – сказал Скинк. – Как бизнес, Беппо?

– Идет потихоньку.

– Что с Томми?

– После того как ты помог ему выйти под залог, он подался в морскую пехоту.

– Как у него дела?

– Мотает второй срок в Ираке. Наверное, было бы лучше оставить его там, где он находится. – Беппо повернулся ко мне: – Так это ты тот парень?

– Это я, тот парень.

– Виктор, – представил меня Скинк.

– Где наколка, Виктор? – спросил Беппо.

– На груди.

– Ладно, – сказал он, придерживая занавеску. – Разденься до пояса и прыгай в кресло – сейчас посмотрю.

Комната оказалась маленькой, но светлой. Кресло посередине подозрительно напоминало стоматологическое. Я снял пиджак, рубашку с галстуком, испытывая неприятное ощущение, будто обнажал не просто часть тела, но частицу внутренней жизни.

– Не стесняйся, Виктор, – сказал Беппо. – Я видел все, что есть на свете: хорошие рисунки, плохие рисунки, гнусное и возвышенное.

– Думаешь, сможешь определить татуировщика? – спросил Скинк.

– Если он отсюда, я смогу сделать обоснованное предположение, – ответил ему Беппо. – Я видел работы почти каждого мастера в городе. Большую часть дня я провожу, исправляя ошибки остальных. Если это оригинал, я смогу его идентифицировать. Забирайся в кресло, – велел он мне.

Я сел в стоматологическое кресло, откинулся на спинку и инстинктивно открыл рот.

– Закрой пасть, я не собираюсь драть зубы, – сказал Беппо, надел очки с толстыми стеклами и склонился надо мной.

Столбик пепла на его сигарете пошатнулся, но не осыпался. Беппо удивительно нежно потер пальцами по моей груди и принялся осматривать татуировку, рыча, как неисправный карбюратор.

– Грабштихелем здесь не орудовали, – сказал он, закончив осмотр. – Это хорошая работа, сделанная первоклассной иглой. Классический дизайн. Сплошное наполнение, цвета яркие и равномерно насыщенные. Держи ее в чистоте, смазывай кремом и не выставляй на солнце. На солнце все блекнет. Ухаживай за татуировкой, Виктор, и она годами будет оставаться свежей.

– Утешительное известие.

– Эта Шанталь, должно быть, много для тебя значит.

– О да, много, это верно.

– Есть какие-нибудь идеи? – спросил Скинк.

– Пока нет. Качество высокое, и, по-моему, я видел такой дизайн раньше, но не похоже, чтобы татуировку выполнил один из местных художников. Точно такую же я видел много лет назад. – Он наклонился ближе и потрогал кожу. – Подождите секундочку. Я сейчас вернусь.

Он ловко нырнул в бисерную занавеску в задней части комнаты. Мы услышали, как он поднимается по лестнице. Затем шаги и голоса раздались над нами.

– Он живет наверху, – пояснил Скинк.

– Удобно.

– Он разговаривает со своей подругой. Ей шестьдесят восемь лет. Женщине, с которой он ей изменяет, сорок четыре года. А кроме того, он развлекается на стороне.

Когда Беппо вернулся, во рту у него торчала новая сигарета, а на лице играла победная улыбка. Он держал в руках большой черный альбом.

– Я знаю мастера, выколовшего рисунок на твоей груди.

– Кто он? – спросил Скинк, потирая руки.

– Парень по имени Лес Скьюз.

– Скьюз?

– Да, Скьюз. Я же говорил, что видел такую наколку. У меня целая коллекция татуировок. Я начал их зарисовывать, когда занялся этим бизнесом. Пара страниц посвящены Лесу Скьюзу. Сейчас покажу. – Он положил альбом мне на колени.

Альбомные листы были переложены прозрачной бумагой. На первой странице размещались змея, готовая к броску, перекрещенные окровавленные мечи, сцепившиеся пауки и птица на черепе. На второй красовались различные сердца – уязвленное кинжалами, поддерживаемое розовощекими херувимами, обрамленное цветами, пронзенное стрелой, зажатое целующимися фигурами с надписью на плашке: «Настоящая любовь». В углу я заметил знакомый рисунок.

– Вот оно, – сказал я, указав на сердце с двумя цветочками по бокам и надписью на развевающемся транспаранте: «Любое имя».