Рассел Эндрюс - Гедеон

Неожиданно Карл почувствовал, что проголодался, и полез в холодильник в поисках съестного. Там не нашлось ничего, кроме наполовину съеденного сэндвича с индейкой из ресторанчика «Мама Джой» на Бродвее. Бутерброду было не меньше недели, а может, и все десять дней.

— Будешь половину? — предложил Грэнвилл верзиле, когда тот вышел из туалета.

Вагнер с видимым отвращением посмотрел на еду.

— Нет уж, я лучше съем собственную подошву.

— Отлично, мне больше достанется.

Когда кофе был готов, Карл налил по чашке себе и Вагнеру. Оба предпочитали напиток без молока. Вагнер вновь сел на кровать и, прихлебывая кофе, стал ждать, когда Грэнвилл вернется к работе. Карл медленно съел сэндвич, чуть нагнувшись над кухонной раковиной, выпил кофе и налил себе еще.

Затем снова принялся за работу.

Наконец молодой человек закончил. При всем желании, он больше ничего не смог бы запомнить. Глаза слезились от напряжения, а в голове вертелись описания людей и местностей, обрывки диалогов, воспоминания и наблюдения неизвестной женщины, наивные и безыскусные. Карл отложил дневник в сторону и тяжело вздохнул. Он изучал записи больше шести часов.

— Уже достаточно? — вежливо осведомился Вагнер.

Карл молча кивнул.

Вагнер проворно собрал бумаги, засунул их обратно в плотный конверт и прикрепил его к ноге лейкопластырем, который предусмотрительно захватил с собой. Надев пиджак, Гарри подошел к окну и внимательно осмотрел улицу. По-видимому, осмотр его вполне удовлетворил, и он, не прощаясь, направился к входной двери.

— Гарри, можно тебя о чем-то попросить? — осведомился писатель.

— Конечно, Карл.

— В следующий раз постучись, ладно?

Вагнер усмехнулся.

— Я подумаю, — сказал он и ушел.

Карлу нужно было выпустить пар. Он снял одежду, оставшись только в трусах и кроссовках. Затем надел боксерские перчатки и около получаса молотил грушу обеими руками, пританцовывая вокруг нее на цыпочках и пыхтя от напряжения. Наконец он совершенно выдохся, по голой груди ручьями стекал пот. Карл принял душ, сначала горячий, потом холодный. Наполнил высокий стакан льдом и налил в него остатки кофе, добавил туда ложку мороженого с шоколадной крошкой. Вернулся к письменному столу и приступил к чтению своих записей, прихлебывая освежающий напиток. Перевернув последний лист, молодой человек включил компьютер и создал новую папку под названием «Гедеон», которую разделил на двенадцать файлов-глав. Открыл первую из них, зажмурил на миг глаза и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, настраиваясь на нужный лад.

А затем Карл Грэнвилл начал писать книгу.

Райетт сбежала с Билли Тейлором, потому что из всех знакомых парней он один мог ее рассмешить. Девушка встречала молодых людей, от чьих поцелуев дрожь пробегала по ее телу, когда она занималась с ними любовью возле точильной мастерской при свете луны. Ей попадались придурки, которым за их вранье хотелось как следует врезать и с которыми она тоже занималась любовью лунными ночами у точильной мастерской. Но ни с кем она так не смеялась, как с Билли Тейлором.

Честно говоря, существование четырнадцатилетней Райетт в городке Джулиен, штат Алабама, вообще мало располагало к веселью.

Райетт родилась ровно через год после печально известного падения курса акций на американской фондовой бирже в 1929 году. Ее отец, Энос Бодроу, был коммивояжером и едва сводил концы с концами. Великая депрессия не слишком повлияла на жизнь Эноса. Благодаря кризису стало ясно, что на самом деле Бодроу опередил время — чтобы сравняться с ним в невезении, стране потребовалось несколько лет.

Отец не уставал говорить о старых добрых временах, когда достаточно было постучать в дверь и раскрыть чемоданчик с образцами товара, а потом только складывать в карман денежки, которыми покупатели щедро осыпали торговца. Райетт наслушалась рассказов о той славной поре, но сама ничего не помнила. На память приходило лишь то, как отец пытался продавать энциклопедии неграмотным белым, пылесосы — неграм, живущим в домах с глиняными полами, и страховые полисы на все случаи жизни всем, кого встречал. Однако жителей маленького городка страхование не интересовало. Если вещи ломались, их почти всегда можно было починить, а если уж говорить о смерти, то мысль о ней не слишком беспокоила местных обитателей. При жизни неприятностей гораздо больше.

Каждое утро Энос уходил на поиски покупателей и возвращался поздно вечером. Его обувь покрывала пыль, в дыхании отчетливо ощущался запах виски, а в карманах по-прежнему гулял ветер. Райетт мало интересовал образ жизни папаши. Да он и сам не относился к числу особо чувствительных типов. Или чересчур разговорчивых. Обычно Энос кивал дочери за завтраком. Вечером, когда он приходил домой, кивок повторялся. Иногда Бодроу, скинув башмаки, плюхался на большое удобное кресло в гостиной. Пальцы ног выглядывали сквозь дыры в штопаных-перештопаных носках. Он приказывал дочери: «Принеси-ка кувшин». Кувшин занимал на кухне почетное место — на второй полке справа от холодильника, рядом с банками домашнего варенья, и был до краев наполнен золотистым виски. Каждый вечер, когда Энос сидел вот так, он то и дело подносил сосуд ко рту, наливаясь виски до такой степени, что ноги отказывались ему служить. Райетт было всего семь лет в тот вечер, когда отец, напившись мертвецки пьяным, наполовину сполз с кресла, вытянув ноги на середину комнаты и устроив голову на сиденье. Кувшин выпал из его рук, и Райетт захотелось узнать, что в нем такого, без чего отец не может обойтись. Она подняла жбан и сделала большой глоток. Виски словно оглушило девочку, как будто она с разбега врезалась в стену. Райетт поперхнулась, раскашлялась, произведя столько шума, что Энос очнулся. Едва открыв глаза, он увидел дочь, держащую в руках его любимый кувшин, из которого лилась на пол драгоценная влага. Реакция Бодроу была мгновенной и, как обычно, когда он напивался, яростной. Он ударил Райетт по лицу с такой силой, что ее голова дернулась назад. Так, что отпечаток его ладони оставался на лице дочери еще целую неделю. Так, что она навсегда запомнила эту боль. И навсегда возненавидела отца.