Ли Чайлд - Ловушка

Напротив самого маленького диванчика стоял высокий стеллаж, выкрашенный такой же белой краской, как и все остальное. Внутри разместились маленький телевизор, видеомагнитофон, кабельная коробка, проигрыватель СД-дисков с подключенной к нему парой больших наушников и небольшой набор дисков, в основном джаз пятидесятых, который Ричер любил, но без фанатизма.

Окна выходили на Нижний Бродвей, с которого доносился несмолкаемый шум машин и вливался неоновый свет вывесок. Время от времени Ричер слышал громкий вой сирен, прорвавшихся сквозь открытые пространства между кварталами. Он чуть сдвинул в сторону прозрачные пластиковые полоски жалюзи и посмотрел вниз, на улицу. Те же группы людей, ничего, что могло бы заставить его волноваться. Он вернул жалюзи на место и закрыл их как можно плотнее.

Кухня оказалась очень большой, с высокими потолками. Все шкафчики были из дерева, выкрашенного белой краской, а кухонные приспособления — огромные, промышленных размеров, из нержавеющей стали, похожие на печи для пиццы. Ричеру доводилось жить в комнатах, которые были меньше холодильника Джоди. Открыв дверцу холодильника, он увидел дюжину бутылок своей любимой воды, той самой, что он пил в Ки-Уэсте. Он откупорил одну бутылку и взял с собой в гостевую комнату.

Спальня тоже была белой. Деревянная мебель, которая при рождении была другого оттенка, тоже стала белой, как и стены. Ричер поставил бутылку с водой на ночной столик и исследовал ванную. Белая плитка, белая раковина, белая ванна, кругом эмаль и плитка. Он закрыл шторы, разделся и сложил свою новую одежду на полку шкафа. Отбросил покрывало, забрался в кровать и погрузился в размышления.

Иллюзии и реальность. Что такое девять лет? Наверное, много, когда ей пятнадцать, а ему двадцать четыре. А сейчас? Ему тридцать восемь, ей, наверное, двадцать девять или тридцать. Так в чем проблема? Почему он ничего не предпринимает? Может быть, причина вовсе не в возрасте, а в Леоне. Она его дочь и для Ричера навсегда останется дочерью Леона. От этих мыслей у него возникло чувство вины, будто она нечто среднее между его младшей сестрой и племянницей. Очень неприятное чувство, но ведь это иллюзия, верно? Она родственница старого друга, и все. Старого друга, который умер.

В таком случае почему он так отвратительно себя чувствует, когда смотрит на нее и представляет, как снимает с нее слишком большую рубашку и расстегивает ремень джинсов? И почему он еще этого не делает? Почему, черт подери, он находится в гостевой комнате, а не в соседней, в постели вместе с ней? Словно не было в прошлом бесконечных ночей, которые вызывали у него стыд, а порой наполняли грустью.

Потому что, похоже, ее реальность опиралась на те же иллюзии. Для него она была младшей сестрой или племянницей, а он для нее, ну, скажем, старшим братом или дядей. Конечно, любимым дядей, поскольку он знал, что нравится ей. И это только ухудшало ситуацию. Привязанность к любимому дяде — особенный тип привязанности. Любимые дядюшки нужны для особых вещей, например чтобы вместе ходить по магазинам или баловать своих обожаемых племянниц. Они не предназначены для того, чтобы к ним приставать. Такое поведение станет для дорогих племянниц чем-то вроде грома среди ясного неба или страшного предательства. Ужасного, непрошеного, попахивающего инцестом и психологически разрушительного.

Она за стеной. Но он ничего не мог изменить. Ничего. Это никогда не произойдет. Ричер знал, что мысли о ней сведут его с ума, и потому заставил себя их прогнать и думать о другом. О вещах, которые были реальностью, а не иллюзиями. О двух головорезах, пусть он и не знает, кто они такие. У них уже наверняка есть ее адрес. Существует миллион способов выяснить, где живет тот или иной человек, и сейчас они, вполне возможно, прячутся где-то поблизости. Он мысленно пробежался по всему зданию. Дверь в вестибюль — заперта. Дверь, ведущая из гаража, — заперта. Дверь в квартиру заперта на замок и щеколду. Все окна закрыты, шторы задвинуты. Так что сегодня они в полной безопасности. А вот завтрашнее утро будет опасным. Вероятно, очень опасным. Засыпая, Ричер постарался вспомнить тех двух типов. Их машину, костюмы, телосложение, лица.

Но в этот конкретный момент лицо имелось только у одного из них. Они вместе отплыли по темным водам нью-йоркской гавани на десять миль к югу от того места, где Ричер лежал в кровати. Вместе открыли молнию мешка, в котором принесли на яхту тело, и опустили труп секретарши в маслянистые волны Атлантического океана. Один из них повернулся к своему товарищу с какой-то дешевой шуткой, и тот выстрелил ему в лицо из «беретты» с глушителем. Потом еще раз и еще. Тело его начало медленно падать, пули попали в разные места, и лицо превратилось в одну смертельную рану, черную в темноте ночи. Одной рукой он успел ухватиться за поручень из красного дерева, а правая была отрублена у запястья мясницким ножом, украденным в ресторане. Потребовалось целых пять ударов. Грубая, грязная работа. Рука отправилась в полиэтиленовый мешок, а тело беззвучно скользнуло в воду меньше чем в двадцати ярдах от того места, где уже опускалась на дно секретарша.