Дэвид Вилтц - Дар сопереживания

– Это заметно.

– Да, молодой человек. – Мистер Хэнли покачал головой от удовольствия. Из всего, что можно было сказать, Майра, очевидно, нашла самые правильные слова. – Это великолепно, замечательно!

Майра переменила позу, чтобы груди под блузкой качнулись. Соски темными пятнами проступили сквозь шелк. Она знала об этом эффекте, поскольку проверяла его перед зеркалом.

– Выписать характер простого человека труднее всего, – сказал мистер Хэнли, не обратив внимания на ее грудь. Он баюкал рукопись, как мать баюкает свое дитя.

– Неужели? – поразилась Майра.

– Я имею в виду простого не в смысле гетеросексуальности, а обычного человека без причуд, вокруг которого закручено действие. Всегда проще выписать какой-нибудь яркий персонаж. Например, такой как девушка.

Мистер Хэнли уставился на Майру, ожидая, чтобы она высказана свое мнение о девушке в его пьесе. Ее звали Джен, запомнилось Майре, потому что ей пришлось бессчетное количество раз напечатать это имя. Тогда как о характере девушки она ровным счетом ничего не помнила. Мистер Хэнли смотрел на нее своими добрыми, карими глазами, которые так легко обидеть. Он являлся ее клиентом вот уже без малого пять лет и, насколько Майре было известно, не сумел за это время продать ни единого из своих произведений. Как ему удалось выжить и сохранить такой наивный взгляд, гадала Майра. Впрочем, глаза могут обманывать. Кому, как не ей знать это?

– Да, девушка, Джен, – понимающе кивнула Майра. – Я понимаю, что вы имеете в виду. Ее характер было легче описать, не так ли?

– Да, намного! – воскликнул мистер Хэнли и внезапно разразился речью, словно решив выговориться за все долгие и одинокие часы творческого затворничества. Слова полились из него, как из прорванной напором воды трубы. Содержание пьесы заставляло предположить, что мистер Хэнли был бесконечно одиноким человеком, страдающим от своего одиночества. Героя пьесы преследовала мысль о самоубийстве, и возникал вопрос: не прячется ли за застенчивостью мистера Хэнли стремление покончить с собой? Очевидно, его переполняла благодарность за проявленный девушкой интерес к его работе. Майра бы с радостью отдала ему и нечто большее, но мистер Хэнли не замечал ее томления. «Он, наверное, считает, что бедная маленькая калека – калека и в сексуальном отношении, но это далеко не так», – думала Майра.

Мистер Хэнли тем временем рассказывал, захлебываясь, о муках творчества, его теории и практике, торопясь вытолкнуть из себя как можно больше слов, словно боялся, что в любую секунду лишится возможности выговориться. Должно быть, он давно ни с кем не разговаривал, решила девушка.

Ораторствуя, он не мог стоять на месте и ходил из конца в конец комнаты, сжимая рукопись в одной руке и размахивая другой. Этим мистер Хэнли напомнил Майре Говарда. Из Говарда тоже постоянно била разрушительная энергия, лишавшая его покоя даже во сне. И Говард обычно использовал тот же маршрут, который выбрал сейчас мистер Хэнли: стол – диван, диван – дверь, дверь – стол. Со стороны казалось, что оба одержимы клаустрофобией и бегают по периметру невидимых клеток в безнадежных поисках выхода. Наблюдать за этими метаниями было мучительно неприятно. Майра могла бы сказать обоим, что существует единственный путь выбраться из клетки – признать ее существование, но Говард никогда не прислушивался к ее советам, а советовать мистеру Хэнли девушка не осмеливалась. Впрочем, в его случае, это, возможно, только временное возбуждение, подумала она.

Участие, наверное, отразилось на ее лице, но мистер Хэнли, неправильно приняв его за раздражение, как-то сразу сник и оборвал сам себя.

– Ну вот... Полагаю, это вряд ли интересно кому-либо, кроме меня, – проговорил он извиняющимся тоном.

– А мне это кажется очень интересным, – бодро сказала Майра, но было уже поздно, момент был упущен. Как любой одинокий человек, мистер Хэнли быстро снова замкнулся в себе. «Очевидно, острая нужда в собеседнике – худшая сторона одиночества, – подумала Майра. – Почему мы одиноки? Потому, что никто не желает нас слушать, или потому, что мы полагаем, что нас не стоит слушать и затыкаем сами себя? Каким бы ни был ответ, результат тот же. Одинокие становятся все более одинокими, так как не хотят, чтобы кто-то догадывался об их отчаянном одиночестве. Я вас понимаю, могла бы сказать ему я, но он только обидится, подумав, что его считают неудачником и сравнивают с машинисткой-калекой».