Рассел Эндрюс - Икар

Он принадлежал ей. Он был ее собственностью.

Наконец и у нее появилась своя собственность. А своей собственностью не разбрасываются. Ей не позволяют исчезать. Кто знал об этом лучше, чем она?

Нет, он не мог ее бросить. Это было бы слишком ужасно. Слишком болезненно.

Представить невозможно.

Затейница

Она была очень хорошенькая. Muy bonita. [21] Очень хорошенькая (исп.).

Чистая правда. Es verdad. [22] Это правда (исп.).

Очень, очень хорошенькая. Muy, muy bonita. [23] Очень, очень хорошенькая (исп.).

Она знала, что это так, и была готова этим пользоваться. А как же иначе? Она ведь замечала, как все оборачиваются, когда она идет по улице, особенно когда она надевает короткую черную юбку и маленький серый топ, удачно открывающий плечи и спину с красивыми крепкими мышцами. И она знала, что ее тело великолепно, лучше не бывает. А почему бы и нет? Теперь она занималась по два-три часа в день, ее руки и ноги стали стройными и сильными, живот крепким и плоским. Груди у нее были небольшие, но красивые. Все говорили ей, что надо бы их увеличить, сделать операцию, ведь все остальные девушки шли на это, но она не могла себя заставить. Ей нравились собственные груди, ее маленькие chi-chis, ей нравилось то, что они ее собственные. Она потеряла несколько клиентов из-за слишком маленьких грудей, но не больно-то переживала. Она не собиралась себя кромсать, изменять. Никогда и ни за что. По крайней мере пока.

Мужчины жаждали ее, уж это правда. Она могла заставить их дать ей почти все, чего бы она ни пожелала. Подарки. Ужин в дорогом ресторане. Или просто старые добрые денежки. Один мужчина, староватый, за сорок, а может быть, и под пятьдесят, с животиком и обвисшей куриной кожей на подбородке и шее, хотел подарить ей квартиру. Она думала, что он индус. А может, араб. Точно она не знала. Он был смуглый, гораздо смуглее ее, с акцентом и дряблой кожей. Но квартира у нее уже была, и притом славненькая, с видом на Ист-Ривер. Квартира — единственное, за что она платила сама. Ей нравилось платить за квартиру. Ну честное слово. Она чувствовала себя взрослой, защищенной, насколько это возможно. Поэтому она сказала смуглому старикану, что не хочет его квартиру. Единственный раз в жизни отказалась от такого шикарного подарка. Она подумала, что, если она откажется, ей это доставит удовольствие. Но не доставило. Ей только стало грустно.

Еще ей бывало грустно из-за того, что она могла заставить мужчин умолять и унижаться только ради того, чтобы притронуться к ней. Но это ее тоже заводило, заставляло чувствовать себя могущественной — по крайней мере на какое-то время. А когда все заканчивалось, она ощущала опустошенность. Такое с ней бывало в детстве, когда все засыпали, а к ней в комнату являлся ее отец. Она знала, что может с ним сделать. Она изводила его, и его взгляд становился тяжелым; он смотрел не на нее, а внутрь ее. Она обвивала его шею своей маленькой ручонкой и по-всякому обзывала его, чувствуя, как он напрягается, но нет, не только это, — она чувствовала, что он в ее власти. Она знала, что нравится ему, хотя он редко так говорил. Она знала, что он любит ее, по правде любит, хотя и этого он тоже никогда не говорил. Даже в нежном возрасте она уже понимала, что зачем-то очень-очень нужна ему. Об этом он тоже никогда не говорил, да и не надо было. Она видела это в его глазах, прожигавших ее насквозь. Он ничего не говорил, а его глаза умоляли: «Por favor». [24] Пожалуйста (исп.).

Но он никогда ее не трогал. У него ни за что не получилось бы. Ее мать тоже замечала этот взгляд и в один прекрасный день сказала ему об этом. Вскоре после этого отец ушел. Ей позволяли видеться с ним только в присутствии кого-то из взрослых. Сначала он приходил раз в неделю. Потом — раз в две или три недели. Потом стал приходить реже. В конце концов совсем перестал приходить. Мать говорила, что ей повезло. Особенно ей повезло, когда меньше чем через год после развода в их жизнь вошел новый мужчина и мать снова вышла замуж. Прекрасный мужчина. Столп общины. «Человек, преданный своей новой семье», — говорила о нем мать. Такой правильный. Добропорядочный.

И белый. Такой белый — вот почему ее милая madre [25] Мать (исп.). думала, что он идеальный. Такой чистенький.

А вот она не удивилась, когда ее отчим в первый раз вошел в ее комнату в ту ночь, которая все переменила. Он ей ничего плохого не сделал, он был так добр с ней. Он помогал ей делать уроки. Заступался за нее, когда мать ее ругала. Он ей нравился. Она даже думала, что сумеет его полюбить. Но в его глазах она увидела то же самое.