Александр Варго - Кулинар

Эти слова вместо того, чтобы вселить в тетю Машу уверенность и избавить ее от сомнений, усилили ее тревогу. Она бросала на Александра короткие беспокойные взгляды — не осуждающие, не упрекающие, а взволнованные, полные недоумения и заботы. Так обычно взрослые смотрят на больных или доставивших разочарование детей.

Кислый вид тети Маши снова вызвал в Александре гневный протест. Если бы не деликатность ситуации и чувства, которые он к ней питал, он бы, пожалуй, разразился язвительной инвективой против ханжества и лицемерия. «Господи, — думал он, — как же грубо сколочены люди той формации. Никакой пластики, никакого артистизма, одни примитивные, затверженные в детстве понятия!»

— Тебе грустно? — перехватил Александр печально-разочарованный взгляд тети Маши.

Произнес он эту фразу не с участием, а со звучным упреком, словно заподозрил ее в каком-то неблаговидном поступке. Эта настойчивость тона заставила ее вздрогнуть. Тетя Маша машинально взяла вилку и принялась ковырять ею в тарелке.

— Вот уж не думал, что ты будешь так упорствовать, — раздраженно сказал Александр. — Ты огорчаешь меня…

— Ладно. — Тетя Маша попробовала улыбнуться. — Забудем это недоразумение. Будем надеяться, что все образуется…

Александр похлопал тетю Машу по тыльной стороне ладони.

— Ну, мне пора в контору… Перерыв заканчивается… — Он вытер губы салфеткой и поднялся.

— Так скоро? — Тетя Маша тоже встала. — А десерт?

— Десерт я предпочитаю готовить сам. — Глаза Александра плотоядно блеснули. — Забегу дня через три, — обнадеживающе улыбнулся он и, пройдя в прихожую, достал из кармана тонкий конверт с деньгами.

Он бросил его на покрытое узорной салфеткой трюмо. Александр обулся, пригладил чуть топорщившуюся над залысиной прядь и, чмокнув растерянную тетю Машу в щеку, вышел на лестничную площадку.

Изолятор временного содержания при городском отделе внутренних дел, именуемый в народе обезьянником, ничем не отличался от сотен других российских обезьянников. Три стены, выкрашенных грязно-голубой масляной краской, решетка, сваренная из арматурного прута, и такая же решетчатая дверь, запираемая на навесной замок, маленькое матовое окошечко в верхнем правом углу, закрытое решеткой.

Сперва Чинарский несколько удивился, когда его доставили сюда, а не в камеру следственного изолятора. Но спустя пару часов рассудил, что это к лучшему. Значит, подумал он, Дудуев и этот капитан не слишком-то верят в его виновность и запрятали его в обезьянник, чтобы не расписываться в собственном бессилии.

В дальнейшем его мысль полностью подтвердилась. Правда, за почти двое суток его аж два раза вызывали для дачи показаний. Какая активность! Первый раз с ним говорил капитан. Буравя Чинарского холодным взглядом серых глаз, Бероев задавал одни и те же вопросы и пытался поймать его на несостыковках. Старый трюк. Продержав его в кабинете два с лишним часа, Бероев вызвал дежурного и отправил Чинарского назад в изолятор.

Дудуев вызвал его еще спустя сутки. Он глухо сопел и старался не смотреть Чинарскому в глаза. Расспрашивать ни о чем не стал — видимо, понял, что его подозрения в отношении Чинарского показались бы беспомощными даже школьнику.

Чинарский на него зла не держал, только жалел о времени, которое мог бы потратить на поиски Надькиного убийцы. Правда, даже сидя в обезьяннике, он не терял времени зря. Он размышлял. Ему в голову пришла простая до гениальности мысль: маньяка-кулинара нужно долбить его же оружием. Чинарский пока не знал, кто будет следующей жертвой извращенца и будет ли следующая жертва, его это сейчас не слишком-то занимало. У него была ниточка, следуя за которой он размотает весь клубок до конца.

— Мы осмотрели твою хату, — словно сквозь вату донесся до него сиплый голос Дудуева. — Ничего не нашли…

— Без ордера? — Чинарскому с трудом удалось поймать его взгляд.

— Ну, ты сам понимаешь… — Майор дернул из пачки «Мальборо» сигарету и сунул в угол рта. — Кури. — Он протянул пачку Чинарскому. — Ты ж два дня без сигарет.

— Опомнился, — хмыкнул Чинарский, но сигарету взял. — Я бы не очень удивился, если бы вы отыскали в моей берлоге еще один труп.

— Кончай, Чинарский, — отвернулся Дудуев. — И без твоих колкостей тошно.

— Тошно ему. — Чинарский взял со стола коробок спичек и прикурил, жадно глотая горьковато-ароматный дым. — Что-то ты стал слишком чувствительным, а? Может, тебе работу сменить?