Ян Валентин - Звезда Cтриндберга

– Кто здесь?

Он присел и начал шарить руками в темноте. Рука наткнулась на что-то мягкое… какая-то ткань с пуговицами. Наконец он нащупал чью-то теплую руку:

– Эва?

Она, не говоря ни слова, притянула его к себе и обняла.

– Ты тоже ничего не видишь? – спросил он и тут же понял, что мог бы задать вопрос и поумней.

– А как я могу что-то видеть? – прошептала она. – Они притащили нас в крепость, да?

– Мы в их музее… В западной башне. Я почти уверен, что у тебя над головой висит информационный стенд о Бухенвальде.

– Бухенвальде?

– Эсэсовцы заперли здесь местных евреев после Хрустальной ночи. Они держали их в этом подвале пару недель, потом всех отправили в Бухенвальд. Это я узнал на персональной экскурсии с гидом.

– Ты здесь был?

– Вевельсбург олицетворял мечту Гиммлера о рыцарской крепости, – вздохнул Дон. – Ему хотелось иметь свой собственный Камелот. Я просто был должен поехать сюда.

– Добровольно?

– С научной целью. Может быть, чтобы почтить память тысячи трехста евреев и русских военнопленных. Они восстанавливали крепость. Половина погибла от непосильного труда и голода, остальных расстреляли или повесили. Vernichtung durch Arbeit, они это называли так. Искоренение работой…

Эва Странд промолчала. Только тяжелое дыхание выдавало ее присутствие.

– Местный концлагерь назывался Нидерхаген. Блестящую работу начальника лагеря оценили по достоинству – его перевели с повышением в Берген-Бельзень. Мне говорили, что бывшую его контору перестроили, там теперь вилла на две семьи.

– Что за идиотизм – держать пленников в музее, – пробормотала Эва.

– Может быть, – пожал плечами Дон, – но выбраться отсюда практически невозможно. Как тогда, так и сейчас.

Он осторожно потрогал ее лицо. Отек под глазом почти исчез.

– Как быстро на тебе все заживает, – сказал он.

– Они били меня только в первые часы. Им нужен был код к серверу Хекс. Когда они его получили, решили, что заманить тебя сюда труда не составит. А теперь… – Она помолчала немного, словно вслушиваясь в эхо своих слов, и спросила: – А что за имя ты назвал?

– Вилигут?

– Да… Вилигут. Где-то я его слышала.

– Если бы не Вилигут, северной башни сейчас бы не было. Взорвать ее тогдашней взрывчаткой оказалось невозможно… Вилигут… одна из самых таинственных фигур рейха. Старый австриец, офицер. В межвоенное время что-то там делал в военной промышленности. А в начале тридцатых вдруг стал оракулом по части древнеарийской культуры. Его даже называли Распутиным Гиммлера. Про него вообще мало что известно. Мы знаем только, что потом он угодил в немилость, иначе его бы не отправили в желтый дом. Он…

Послышался звук – кто-то поворачивал ключ в замке. Дверь заскрипела. И темнота немного отступила. Пучок света пошарил по полу, потом начал медленно скользить по стенам. Когда свет фонаря остановился на их лицах, оба инстинктивно зажмурились.

– Дон Тительман? – услышал он знакомый голос.

Где-то за дверями включили свет. Ослепленный Дон успел различить поляризованные очки, которые не могли принадлежать никому, кроме одного человека. Райнхард Эберляйн. А за его спиной маячила плоская физиономия человека-жабы.

Стекла за шторами дребезжали от порывов ветра. Человек-жаба шел враскачку в нескольких метрах впереди, на пальце у него болтался большой ключ. Они миновали галерею бюстов мрачных курфюрстов Вевельсбурга. За ними следовала адвокат из конторы «Афцелиус» в Бурленге, называющая себя Эвой Странд.

Эберляйн взял Дона под руку и шел, тесно прижимая его к себе, словно боялся, что тот опять убежит, хотя бежать было некуда. Он выглядел точно так же, как и на вилле Линдар-не на Юргордене, за тем исключением, что теперь из уха у него свисал проводок. Те же неправдоподобно розовые губы, та же обращенная внутрь улыбка в глазах, прячущихся за поляризованными стеклами очков.

Немцы никуда не торопились. Маленькая группа медленно двигалась по гулкому каменному коридору.

Они остановились у модели Центра Мира и довольно долго разглядывали экспонат. Там, за стеклом, красовалась мечта нацистов образца 1941 года – волна серого камня, которая, по замыслу или по недомыслию архитекторов, совершенно задушила бы окружающий пейзаж.

– Удивительный был человек, Карл Мария Вилигут, – услышал Дон обращенные к самому себе слова Эберляйна.

Не успел он возразить, как немец предупреждающе поднял руку – по-видимому, ожил его вставной наушник. Эберляйн прослушал сообщение, слегка склонив голову и то и дело хмурясь, – ему мешало дребезжание оконных стекол.