Андреас Вильгельм - Проект Вавилон

Любопытство охватило его, и пастух отважился пойти дальше, словно ведомый этим магическим мерцающим голубым светом.

Праздник во дворце Де Молир достиг высшей точки, когда открыли буфет. Присутствующие вмиг забыли о хорошем воспитании и наперегонки стали наполнять свои тарелки. И, несмотря на то что большинство старалось держаться так, как того требовали и повод, и элегантные платья, лишь единицам удалось выйти из этой ситуации достойно. Кто-то все-таки пролил на себя соус, кто-то уронил нож или вилку, а некоторым вообще пришлось вернуть свои тарелки назад, потому что на них образовалось несочетаемое ассорти. И только три человека у окна не принимали участия в этой возне у буфета. Они неподвижно стояли на своих местах и все так же смотрели в сад отсутствующим взглядом. Остальные гости прекратили обсуждать странных незнакомцев только благодаря крабовому салату и бутербродам с икрой.

Поэтому никто, кроме свиты графа, не услышал, как он тихо произнес:

— Это так далеко.

В пещере раздался пронзительный крик. В считанные секунды пастух выбежал наружу. Его глаза были широко раскрыты, руки крепко сжимали голову. Он в бешенстве рвал на себе волосы и расцарапал ногтями кожу головы до такой степени, что кровь ручьями стекала по лицу. Потом пастух сорвался с крутого обрыва и, пытаясь ухватиться за камни, откалывал, падая, своим телом куски горной породы. На некоторое время это притормаживало его, но уже спустя пару секунд он снова несся в пропасть вместе с камнями и обломками до тех пор, пока наконец не остановился вместе с этой лавиной из глины и камней на плоской поверхности. Одежда Жака была изодрана в клочья, из многочисленных ран сочилась кровь, одна рука была сломана, осколки ребра впились в легкое, и все лицо было залито кровью из рваной раны на голове. Но, несмотря на все это, Жак не остановился ни на секунду. С безумным воем он поднялся и, спотыкаясь, пошел в лес на дрожащих ногах.

21 апреля, Музей этнографии, Гамбург.

Питер Лавелл сидел в своем кабинете и правил план расстановки экспонатов, выбранных для предстоящей специализированной выставки «5000 лет письменности». Профессор дополнял экспозицию некоторыми египетскими досками, которые совершенно определенно находились в запасниках. Эти образцы однозначно говорили об особенностях иероглифов, если использовать оптику, или прочитать их задом наперед, или поместить в необычном порядке. Конечно, каталожные номера профессор не знал наизусть, но он делал пометки на листе и небольшие, достаточно подробные наброски. Вдруг в дверь постучали.

В комнату вошел Карстен Томмас. Этому молодому человеку было около тридцати. Он приехал в Гамбург всего два года назад, но еще со студенческих лет увлекался статьями и лекциями профессора Лавелла. Сразу после учебы в Марбурге он отправился на несколько лет на полевые работы в Эфиопию и Турцию, после чего перебрался в университет, чтобы быть как можно ближе к профессору. С этой же целью он стал членом ученого совета музея. Профессор Лавелл поражал Карстена не только своим широким кругозором, но и пониманием взаимосвязанности всего происходящего, что специалисты подобного уровня демонстрируют не так часто. Вместе с тем ему пришлось смириться и с некоторой замкнутостью профессора, и с его циничным взглядом на многие вещи, что проявлялось не только на лекциях, но и в дискуссиях и даже частных беседах. Эта характерная черта Лавелла зачастую настраивала окружающих против него, а его подчас слишком смелые тезисы провоцировали критические замечания ученых коллег. Но юный историк и антрополог не раз замечал, что коренной англичанин Лавелл, которого даже самая жесткая критика не выводила из равновесия, в конце концов оказывался прав. Даже если некоторые предположения сперва казались дерзкими или невозможными, после рассмотрения вопроса с другой точки зрения от негативного отношения оппонентов не оставалось и следа. А если кто-нибудь из них и продолжал злиться, то только от обиды, потому что сам не смог додуматься до такой очевидной вещи.

Лавелл был высоким мужчиной за пятьдесят, всегда безупречно одет, выбрит и с маникюром. Его движения были плавными, выверенными, а лицо и в особенности глаза свидетельствовали об очень высоком интеллекте. Казалось, что если хорошенько прислушаться, то можно даже услышать звук, с каким профессор переводил взгляд на новый предмет. И тогда в уголках глаз собирались морщинки, а высоко поднятые брови или легкая усмешка свидетельствовали о том, что Лавелл бодр и готов к работе.