Дэвид Моррелл - Братство Розы

Скоро, думал он. Сегодня вечером перед тем, как уйти в лес, он вернется и уничтожит это помещение. Хоть дантист и пообещал соблюдать секретность, нельзя быть до конца уверенным в том, что не останутся записи или рентгеновские снимки — ведь он будет под наркозом. Не должно остаться никаких улик.

Пост — единственный способ самоубийства, разрешенный католической церковью. Все другие пути подразумевают отчаяние, безысходность, недоверие к мудрости Господа, нежелание терпеть лишения, которыми Господь испытывает своих чад. Самоубийство — смертный грех, и за него — вечное проклятие и Геенна Огненная. Пост же соблюдают для того, чтобы наказать себя, предаться размышлениям и испытать духовный экстаз. Пост очищает душу и умерщвляет плоть. Пост приближает душу к Богу.

По мнению Криса, размышление о своих грехах было единственным путем к спасению.

— Мистер Бартоломью, доктор сейчас вас примет, — сказала медсестра.

Он встал и прошел в комнату с зубоврачебным креслом. Он не видел самого доктора, но слышал, как за закрытой дверью течет вода.

— Я сделаю вам анестезию, — объяснила медсестра. Он сел в кресло. Она приготовила шприц.

— Что это? — спросил Крис.

— Атропин и вистарил.

Он кивнул. Он знал, что в качестве наркоза вводят амитал натрия, так называемую сыворотку правды, погружающую человека в бессознательное, почти гипнотическое состояние, в котором его воля ослабевает настолько, что он может ответить на любой вопрос из тех, отвечать на которые запрещено.

— Считайте в обратном порядке, — попросила медсестра.

Когда Крис дошел до девяноста пяти, у него перед глазами пошли круги. Он думал о монастыре, о тех шести годах, проведенных под одной крышей с цистерцианцами, когда единственным средством общения был язык жестов, когда каждый день был похож на предыдущий — молитва, размышление, работа. Он думал о своем белом одеянии, таком же белом, каким сейчас было его сознание.

Он вернется в лес на то место, которое расчистил, и начнет свой пост. Он должен длиться примерно шестьдесят дней. Хотя когда москиты покусают его, и он схватит малярию, может хватить тридцати дней. Но больше шестидесяти он наверняка не протянет.

Он будет размышлять, молиться Господу, просить его о прощении, прощении за убийство бесчисленного множества людей. Не таких, как тот русский, кто должен был умереть, что травил людей опиумом, а тех, чья вина была лишь в том, что они жили на этом свете. С мучительной болью вспоминал он их имена, лица, то, как большинство просило о пощаде. Сейчас он сам будет просить о пощаде для себя. Он попытается очиститься от позора, избавиться от боли в душе, от укоров собственной совести.

Он будет поститься до тех пор, пока его мозг не озарится божественной правдой. Когда плоть начнет умирать, у него появятся галлюцинации, его сознание поплывет. И тогда, достигнув состояния экстаза, он поползет в нору, в свою могилу. Он выбьет столбы, поддерживающие лист фанеры. Лист упадет, на него опустится земля, и он задохнется.

Его тело окажется в укрытии. Им займутся черви, или же его откопают животные, питающиеся падалью. Они сгрызут его кости. Возможно, и останется только череп, но без зубов, его не смогут опознать.

Это самое важное. Он должен умереть безымянным. Ради Элиота и Сола. Для них, конечно же, потрясение узнать, что он нарушил закон. Но их стыд смягчится радостью, что его так и не нашли. Конечно, они будут ломать голову, куда он делся. Но эту Загадку он унесет в могилу. Так лучше. Ведь если они узнают, что он совершил самоубийство, им будет очень стыдно. Но все будет сделано чисто. Он не хочет быть обузой для самых близких людей — побратима и приемного отца.

Если бы его не попросили покинуть монастырь, если бы ему было не тридцать шесть, а на год меньше, он бы принял пострижение и спас бы свою душу.

Сейчас, когда он больше не может жить в миру, а в монастырь дороги нет, у него остается единственный выход — пост, ведущий к смерти и очищению, путь к полному совершенству.

Голова кружилась все сильней. Он почувствовал сухость во рту. Ему стало трудно дышать.

— Это не атропин, — шептал он. — Это что-то другое! Он попытался встать с кресла. Медсестра властным движением руки усадила его на место.

— Нет, — хрипел он.

Белое пятно перед его глазами стало приобретать какие-то очертания. В открытую дверь вошел человек в белом и остановился возле него. Он был похож на привидение.

— Нет! — воскликнул Крис.