Урс Маннхарт - Рысь

Наконец, за другим концом стола, у самого прохода, сидел Беат Бюхи. Неповоротливым и бледнолицым был этот добросовестный и скупой на слова шофер, возивший пассажиров между Лауэненом и Гштадом. Сидя за столом, он видел не только свой автобус, но и отражавшийся в окне циферблат стенных часов. В рабочее время Бюхи никогда не поддавался на уговоры пропустить кружечку пива и каждую весну со страхом ждал изменений в расписании.

Все они смотрели на Альфреда Хуггенбергера, снова притянувшего к себе «Блик» и разглядывающего снимок.

— Неужели он и правда послал в Берн эти лапы?.. Здорово, просто здорово! — снова донеслось из Хуггенбергера. — Наконец-то эти тихони поймут, на каком языке говорят в Оберланде.

Хуггенбергер бросил взгляд в почти пустую кружку, заглотил остатки пива и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Может, эти рабы науки и заметят, что не перевелись еще люди, которые не протирают штанов в офисах, сгрызая карандаши у батарей центрального отопления, а работают на земле, со скотом, и ни к чему им эта поганая рысь! — прогремел Хуггенбергер.

— Отлично сказано! — похвалил Макс Пульвер.

Покопавшись короткими неловкими пальцами в нагрудном кармане своего засаленного, пропахшего кормами комбинезона выгоревших желто-зеленых тонов Сельскохозяйственного товарищества, он достал оттуда мятую пачку сигарет.

— Может, эти сопляки в кои-то веки задумаются, каково нам здесь живется, — проговорил Пульвер, выстукивая из пачки «Мэри Лонг».

— Пусть протрут очки и увидят, что в Оберланде не все так гладко, как в туристической брошюрке, — подхватил Самуэль Таннер.

Макс Пульвер извлек из маленькой, зажатой в шишковатой руке зажигалки язычок пламени. Феннлер оглянулся на туристов в другом углу. Молодая пара общалась на южно-немецком диалекте, не обращая на стол горлопанов никакого внимания.

— Впрочем, я бы не стал на это надеяться, — вздохнул Альфред Хуггенбергер.

Фриц Рустерхольц приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать, и сверкнул своим золотым клыком.

— Они уже болтают о волках и медведях, — продолжил Хуггенбергер, — все больше ботаников и воздыхателей природы ратует за то, чтобы заселить этим зверьем наши горы. Стоило нам передохнуть всего несколько десятилетий, как они уже рвутся освободить зверье из зоопарков и расплодить его здесь.

Протянув к Пульверу свою могучую ладонь, Хуггенбергер взял у приятеля сигарету. Так у них было заведено, и никакой благодарности не требовалось.

— Рысь — это милейшая тварь, — возразил Альбрехт Феннлери, приковав взгляды собравшихся к своим покачивающимся усам. — Только вот не понимаю я, зачем им понадобилось выпускать ее на волю не где-нибудь, а в Швейцарии, когда любому молокососу известно, что здесь не место хищникам. Разводили бы их себе в Карпатах.

— Но эти лапы… — проявил интерес Самуэль Таннер. — Там написано, откуда пришла посылка?

— Не думаю, — отозвался попыхивающий сигаретой Хуггенбергер, еще раз взял «Блик» и принялся отыскивать информацию о месте отправки. — А ты, Бюхи, случайно не знаешь? Ты же у нас на почте работаешь. [4] Автобусы, регулярно курсирующие между небольшими швейцарскими местечками традиционно называют почтовыми (нем. Postauto). На некоторых маршрутах с ними по-прежнему передают почту. Или твой автобус уже приватизировали?

Беат Бюхи, противник приватизаций любого рода, о посылке ничего не знал.

— С какой почты отправляли, не написано, — сказал Хуггенбергер. — Но тут написано, что в Швейцарских Альпах уже живут шестьдесят рысей.

— Шестьдесят? — с удивлением переспросил Фриц Рустерхольц. — Так вот откуда столько следов в Хунценвальде.

— Шестьдесят? — удивился и Макс Пульвер. — Скоро их будет больше, чем оленей.

— И им не надо разрешения на охоту, — вставил Альбрехт Феннлер.

— Думаю, властям известно, где и когда была отправлена посылка, — предположил Самуэль Таннер.

Альбрехт Феннлер спокойно разгладил усы.

— Спрошу-ка я об этом Глуца — может, он что знает.

— Еще Глуц наверняка посоветует, как подстрелить рысь, не отмораживая задницы четырнадцать ночей кряду, — добавил Хуггенбергер.

— Если не хочешь отморозить задницу, стреляй из окна клуба, — съязвил Самуэль Таннер, прекрасно знавший, что клуб стал больной темой Хуггенбергера, после того как кантональная природоохранная инспекция обнаружила на хаммершвандском поле, где одно время стояли мишени стрелков, слишком высокую концентрацию свинца и запретила пасти там скот.