Нара Плотева - Бледный

Утром он их убил…

Он вдруг остановился, соображая, зачем ему идти к мёртвым. Но страшно было и идти назад.

Можно было, в крайнем случае, переночевать в машине здесь, на участке, или укатить в Москву… В их с Леной спальне было ружьё … Да и тело требовалось спрятать… Бандиты в любом раскладе не так уж страшны. Мелькнула мысль, что, побывай здесь бандиты, можно было бы объяснить наличие трупов… У дома он подождал; зайдя в дом, тоже подождал, прежде чем закрыть дверь. Он не закрыл бы её вообще, если б точно знал, что — бандиты, а не милиция. В кухне долго стоял возле окна, слышал, как где-то пробило полночь. Видны были только туманные фонари вдали… Мрак и тишь тяготили. Он напрягал слух так, что слышал трески, скрипы и плач. Дрожа, вынул из холодильника пиво, выпил и вдруг решительно включил свет.

Кухня выглядела пыльной и заброшенной — пивные банки, чашки, тарелки. Он подумал, что, если смотреть на дверь холла, появится Лена. И он смотрел, пока не потекли слёзы… Должен же существовать какой-то обратный, живительный поворот ключа, чтоб бывшее стало небывшим? Почему ключ всегда открывает в одну лишь сторону? Почему не вернуть Лены с Катей? Зачем все рождённое движется к смерти? А сам он — отложенное гниение.

Пиво ударило в голову. Стало проще. Он прождал целый час — нет, не бандиты, не оперы. Вероятно, кто-то иной. Девяткин, сняв галстук и пиджак, с лопатой прошёл в холл, открыл чёрный ход, прислушался. Тишь… Глянул на аллею, идя по которой, упрёшься сперва в стену с пиками, а за ней — в труп Лены. Он приготовил и табурет — перелезть через стену. Катю он решил зарыть близ Лены. Сегодня он не был способен набольшее. Вымотался. Сдох. Ему жутко, мучительно хотелось спать — по крайней мере, казалось, что удастся заснуть. Только бы спрятать труп! Выспавшись, он решит, что делать… Впрочем, было трудно заставить себя пойти наверх. Он долго смотрел снизу в дверь спальни, потом решил ещё выпить.

Предстоящее казалось омерзительной, подневольной работой. Пройдя наверх, он отворил спальню, щёлкнул выключателем, увидел лист с утренним письмом Лены и, прежде чем подойти к шкафу, захватил с кровати покрывало. Катю он хотел зарыть в чистом. Он расстилал покрывало, сосредотачиваясь на деталях и думая лишь о том, чтоб расстелить ровно. Справившись, двинулся к шкафу… Он протягивал к нему руку, когда дверь за его спиной открылась и кто-то, повалив его, заломил ему руки, сунул головой в мешок и повёл, трясущегося, вниз, к выходу, а затем к дороге. Его подталкивали, он часто падал, но его опять поднимали и тащили. Никто ничего не сказал — ни слова! — ни он, ни те, кто тащил. Он утопал в хаосе мыслей и чувств, пока его не швырнули в салон машины, которая резко тронулась с места. Езда в любом случае давала ему время: десять минут до Жуковки или час до Москвы без пробок.

Всё разрешилось. Не будет ночных кошмаров. Не нужно утром маяться на распутье, не нужно решать, как быть. Он попал в пасть законов и устоев. Желал вернуться к норме — так и вышло. Им занялась служба контроля за нравственностью. Он теперь в жестких рамках, о которых можно только мечтать. Каждый шаг его регламентирован. Ему уже отмеряют жизнь порционно — наручниками и мешком на морде. Ткань на вдохе прилипала — выдох её отрывал от ноздрей и рта. Сомкнутые руки ломило. Слева и справа качки нарочно сжимали его. Изредка рация разражалась треском оперативных вызовов. Он хотел в туалет, но знал, что просить напрасно. Вместо этого будут бить…

Бить, впрочем, будут в любом случае, — как детоубийцу. Он понял, что, если его повезут в Москву, он обмочится. Издевательства начались — и так будет до зоны. Он видел фильмы о мучениях подследственных в КПЗ, в СИЗО, в следовательских застенках. В России и США, в Австралии и Конго одно и то же: кровь, боль, издевательства. То, что с ним происходит, — триллер. Он — труп, который, что бы с ним ни делали, не ответит. Но труп не чувствует, а он будет мучиться вечно.

Свернули. Это означало, что они не в Москву. Он подумал, что с малой этой радости начинаются радости зэка. Вытащили из машины за шкирку, так что рубашка треснула. Толчками вынуждали прыгать, пинали, если падал.

Казённый запах и характерный шум… Хлопали двери. Мешок с него сняли в маленькой комнате. На столе лежало что-то в чехле, в таких возят трупы. Стояли два стула. По окну было ясно, что помещение подвальное. Сержант толкнул его и ушёл. Клацнул ключ. Девяткин, спиной припав к стенке, смотрел на стол.

Он знал, что там.