Бригадный стан бахчевников состоял из полевого вагончика, выкрашенного в белый цвет, и еще одного сооружения из камыша, досок и фанеры. Нечто среднее между сараем и корейской фанзой, с окнами, затянутыми полиэтиленовой пленкой. Здесь же уродливая, слепленная из кирпича печь и стол под брезентовым навесом.
Две разноцветные собачонки облаяли машину, а когда «УАЗ» остановился, отбежали в сторону и уселись на хвосты, внимательно разглядывая подъехавших. Из сарая вышла женщина в джинсах и рубашке с закатанными рукавами. Позевывая, она прикрывала опухшее ото сна лицо.
Сергеев узнал ее. Весной вместе с Капитоненко она приезжала отметить в паспорте прописку. Кажется, фамилия ее была Трубникова, и до этого она занималась бродяжничеством.
Ей было лет двадцать пять. Округлое, с ямкой на подбородке лицо было припухшим не только со сна. Сергеев понял, что пьет она крепко. Под глазами отпечатались темные полукружья. На скуле и шее белели мелкие давние шрамы.
— Жарища, — сказал Сергеев, — осень, а печет, как в июле.
Трубникова выкатила из тени зеленый глянцевый арбуз и, подавив над ухом, стала нарезать на столе под навесом толстые ломти.
— Ешьте. Без нитратов.
Сама она достала из заднего кармана джинсов мятую пачку «Опала» и закурила.
С полминуты для приличия молчали. Одна из собак, подобравшись поближе, следила, как Федченко выплевывает черные арбузные семечки.
— Хорошие твари, — сказал Федченко, — Людям до них далеко. Есть, наверное, хочет?
— Во как закормлены, — Трубникова провела ладонью у подбородка. — Целый казан шурпы им вылила. Едоков-то меньше стало, да и у остальных аппетит отбило.
Федченко вытер руки тряпкой, видимо, заменявшей им полотенце.
— Пойду в моторе покопаюсь.
— Как тебя зовут? — спросил Сергеев. — Фамилию я-то по паспорту помню.
— Галя. Возраст двадцать три года. Образование незаконченное высшее. Не судимая, если не считать, что в бродячем доме месяц вшей кормила.
— А сюда как попала?
— Весной освободилась, жить негде, на работу тоже не берут. На вокзале ночевала. Менты опять привязываться стали, грозить, что посадят, а тут подвернулся хозяин. Вежливый такой, веселый, даже с бутылкой. Предложил сезон у него отработать. Ну, мы с Николаем и согласились.
— Кто такой Николай?
— Ну друг, или еще как, — она пожала плечами. — Короче, по теплотрассам вместе спали. Волков его фамилия.
— Много вам платят?
— Стольник в месяц и харчи хозяйские. В конце сезона обещали премию. Теперь, видать по всему, премия накрылась.
— Кто, кроме тебя, здесь еще работает?
— Вообще-то нас четверо сейчас осталось. Бугор, Николай Волков и Киряшов.
— Бугром вы Чумака Михаила Васильевича называете?
— Его самого. Он у нас вроде бригадира. Сейчас вместе с Валентином Киряшовым в Краснозерск уехал.
В тоне ее совсем не звучало скорби по двум погибшим вчера людям, с которыми она провела рядом несколько месяцев. Она не спеша отвечала на вопросы, временами с усмешкой оттопыривая верхнюю губу. Когда надоело сидеть, Трубникова встала и, обойдя вокруг навеса, потянулась. Джинсы туго обтягивали полноватый зад, и выглядела она очень даже соблазнительно.
Наверное, Капитоненко привез ее не только для того, чтобы варить обеды. Потом она рассказала, что о смерти Капитоненко и Сеидова они узнали вчера вечером от соседа-чабана. Ночью спать было страшно — все казалось, кто-то подкрадывается.
— Ты вчера целый день здесь была?
— Где же еще?
— А остальные?
— Валентин с Николаем арбузы собирали, камыш резали. Бугор вчера в Краснозерске ночевал, приехал после обеда.
— Посторонних в последние дни не встречала?
— Приезжали иногда машины. Грузовик один, легковые какие-то. Здесь недалеко дорога проходит к третьему отделению колхоза «Пионер». Так что, Бог их знает, посторонние они или нет.
— Капитоненко и Сеидов где жили?
— Вон в той, левой половине вагончика, где занавески. А справа — Чумак и Киряшов.
— Заглянуть можно?
— Сейчас ключи принесу.
Просторная комната была обставлена довольно комфортабельно. Две деревянные кровати, два кресла, холодильник, небольшой цветной телевизор.
— Посиди, — кивнул на кресло Сергеев.
В настенном шкафу висели на плечиках полдесятка рубашек и брюк, светлый костюм и несколько галстуков.
— Это Али-Бабы приданое. Любил наряжаться. Все, отпрыгался.
— Я смотрю, Галя, не шибко ты его жалуешь, — сказал Сергеев, выгребая из ящика стола бумаги.
Читать дальше