Никто из стоявших вокруг не решился спорить с грозным монахом, и таким образом Джи-лама стал верховным главнокомандующим всей пятидесятитысячной армии. В тот же день он начал готовиться к штурму. Связав всех имевшихся в лагере верблюдов в упряжки по пять, Джи-лама, едва стемнело, велел привязать к их хвостам тлеющий хворост и погнал их на крепостные стены.
Животные ревели от ужаса, в кромешной мгле метались сумасшедшие огни. Обезумев от боли, верблюды неслись прямо на стены Кобдо, китайцы палили по ним из всех имевшихся в их распоряжении орудий, но лишь растратили боеприпасы, которых им и так не хватало. Сути происходящего они не понимали, но чувствовали — происходит нечто страшное.
Через три часа после начала штурма Джи-лама дал сигнал, и на крепость двинулись отряды кочевников. Тысячи и тысячи тибетцев в одинаковых накидках молча бежали к крепости и по трупам верблюдов карабкались на стены. У того, кто поскальзывался на все затопившей, мешавшей шагать крови, шансов остаться в живых не было ни единого: его тут же затаптывали лезущие сзади. С ножами в зубах, с пастушьими посохами в руках — стрелять кочевники почти не умели, — нападавшие по двое, по трое атаковали китайских солдат и насмерть забивали их камнями, палками, а то и просто ногами. Сам Джи-лама носился среди них, выкрикивая жуткие ругательства. Он хватал китайцев за их черные косицы и молниеносным ударом рубил головы. После боя кочевники насчитали на его плаще двадцать восемь пулевых отверстий, но сам воитель не был даже поцарапан.
К утру крепость была разграблена, резиденция императорского наместника сожжена, а из пятитысячного гарнизона Кобдо в живых осталось только четырнадцать пленных. Собрав свою изрядно поредевшую армию на главной площади, Джи-лама объявил, что так и будет всегда, что эта победа — только начало, что он намерен дойти до Пекина и полностью уничтожить китайскую империю. Необходимо ему для этого лишь одно. Ему понадобятся дамары, много дамаров — особым образом освященных боевых знамен, под которыми его армии было бы не стыдно воевать и одерживать победы. И вот тут-то слышавшие эту речь пленные китайские солдаты позавидовали своим мертвым товарищам. Они прекрасно знали, что за обычай имеет в виду этот сумасшедший тибетский монах.
Церемония освящения знамен была назначена на тот же вечер. Уже за несколько часов до ее начала на главной площади Кобдо было не протолкнуться. Кочевники сидели вокруг костров и курили ароматные трубки. Ламы низших рангов читали мантры и исполняли ритуальные танцы. Пленные солдаты тихонько выли от отчаяния и ужаса.
Джи-лама не появлялся долго, очень долго. Он вышел к солдатам своей армии лишь с восходом первой звезды, и когда кочевники разглядели его новый наряд — доспехи из дубленой кожи, такие же, как у древних тибетских владык, красную мантию, расшитый жемчугом и украшенный нефритом шлем с высоким гребнем, — их охватил священный ужас: «Сам Махакала, бог-мститель, защитник „желтой веры“ тибетцев, явился покарать ненавистных китайцев!»
Громадная толпа буддийских монахов, окружавшая Джи-ламу, трубила в морские раковины, била в обтянутые кожей барабаны и заунывными голосами распевала древние заклинания. При свете костров и красной, в полнеба луны выглядели монахи не менее зловеще, чем те духи и демоны, которых они созывали на свое жертвоприношение.
Китайцев раздели догола. Правую руку каждого привязали к левой ноге, левую — к правой, косицу обмотали вокруг лодыжек. Так, чтобы грудь торчала вперед колесом. Ритуальные танцы и чтение заклинаний продолжались несколько часов. А затем Джи-лама вышел вперед, снял с головы шлем и взял в руки большой серебряный серп.
Китаец, к которому он подошел первым, рыдал от ужаса и на всех известных ему языках молил о пощаде. Бесполезно. Левой рукой лама схватил китайца за горло, а правой вонзил ему в грудь серп. Вспарывал грудную клетку он медленно, с видимым удовольствием, а затем рывком вырвал из груди еще бьющееся сердце 5. Сидевший неподалеку мальчик-послушник подскочил к Джи-ламе с серебряной чашей, и тот выдавил в нее тягучую, темно-бордовую кровь. Остальные монахи молча взяли кисти, окунули их в чашу и вывели на первом из заранее приготовленных полотнищ слова заклинаний, гарантирующих армии Джи-ламы непременную победу.
Сперва кочевники, наблюдавшие за происходящим, в ужасе молчали. Они слышали о подобных ритуалах от отцов и дедов, но и в самом жутком сне не могли представить, что увидят «освящение знамен» своими глазами. Но чем дальше, тем больше им нравился их новый главнокомандующий. Если предсмертный вопль первого китайца прозвучал в мертвой тишине, то последний из пленных мог кричать сколько угодно — все звуки заглушались ревом толпы: «Махакала с нами — мы победим!»
Читать дальше