— Где Мария?!
— Там… А в чем дело?
— Ты когда уехал?
— В семь.
— Поездом?
— Нет…
— На такси?
— Да.
Я почувствовал, что он не может разговаривать свободно, потому что жена рядом — а он не ездит в командировки на поезде или на такси, и она это знает.
— Что случилось, Свилен? Почему ты спрашиваешь? — услышал я его встревоженный голос, но отвечать не стал и пулей вылетел из фургона.
Обежав вокруг тира, я изо всех сил ударил плечом в заднюю дверь, она распахнулась, я шагнул внутрь и, нашарив выключатель на стене, едва не наступил на тело Марии…
* * *
Оловянный шарик пронзил лоб Марии точно посредине, она упала навзничь и заняла по диагонали почти всю заднюю часть тира, бельгийка лежала рядом. В правый ботинок был вложен листок бумаги, на котором кривыми пляшущими буквами было написано, что она кончает с жизнью, потому что болезнь ее измучила, стала невыносимой, и она просит друзей простить ее. От листка была криво оторвана примерно третья часть. Поблизости валялась ручка, которой она писала письмо.
Мы, конечно же, распространили официальную версию о несчастном случае — Мария чистила бельгийку, которой очень редко пользовались, и случайно выстрелила в себя. Самоубийство всегда дает пищу людскому воображению, начинаются кривотолки, догадки, сплетни, а мне меньше всего хотелось, чтобы злые языки трепали имя Марии на всех углах.
Георгий приехал к середине дня. Когда человек обязан утешать другого, его собственная боль становится тише — так было и со мной. В глубоко запавших водянистых глазах Георгия застыл вселенский ужас. Его одутловатое лицо с провалившимися внутрь глазами производило странное впечатление чего-то нереального — как на картинах Сальвадора Дали. Я уже пожалел, что сообщил ему о несчастье, надо было, пожалуй, сказать обо всем попозже и перед этим постепенно подготовить его. Но мне были совершенно необходимы его показания — он был одним из последних, если не самым последним, кто видел Марию живой. В морге я едва оторвал его от тела Марии — он оцепенело, безумными глазами смотрел на нее, и мне казалось, что где-то в тайниках его мозга зреет решение отправиться по той же дороге… Этого еще не хватало — запоздалый Ромео… Я поскорее привел его в свой кабинет.
Ани принесла кофе и коньяк, чтобы хоть малость притупить боль, снять дикое нервное напряжение, развязать язык — дело в том, что Георгий все больше и больше впадал в какое-то одеревенелое состояние, и нужно было по три-четыре раза повторять фразу, прежде чем он услышит ее и поймет, о чем идет речь.
Время от времени он тупо, как заведенный, повторял одну лишь фразу:
— Я убил ее… Я убил ее…
Силой заставил его выпить рюмку коньяку, и делать нечего — надо было приступать. Память о Марии того требовала, и я должен, должен послужить ей.
— Пойми, Георгий, что твой приезд сюда совершенно случайно совпал с самоубийством Марии. В последнее время она все чаще говорила мне, что болезнь заставляет ее невыносимо страдать и пора кончать… И не ты тому причиной, пойми, наконец… Если бы она не сделала это вчера, это могло произойти и через неделю, через месяц или два…
— Не сделала бы она этого… — в той же прострации, будто разговаривает с кем-то третьим, невидимым, прошептал Георгий.
Я замолчал. Пауза длилась довольно долго, и в конце концов я вынужден был задать ему самый идиотский вопрос, который можно было задать, учитывая его состояние. Но что было делать? На следующий день он обязан был ехать в какую-то заграничную командировку, из которой возвратится только через полмесяца, а я обязан был снять с него хоть часть критической массы мучений и вины. Он должен заговорить, поделиться со мной своими страданиями, облегчить свою несчастную окровавленную душу…
— О чем вы говорили после моего ухода?
Я несколько раз повторил вопрос, не выдержав, стал ему подсказывать:
— Ну, ты, наверно, признал свою вину, просил ее простить тебя…
— Ничего я не говорил…
— А… а что же ты делал?
Он снова долго молчал, я повторил вопрос.
— Ползал по земле… Целовал ей ноги… Как ты велел пятнадцать лет назад — в «Ариане»…
— Правильно сделал. А она?
— Сказала, что, если я сейчас же не встану, она даст мне костылем по голове…
— Ну и?
— Дала.
— И это хорошо! Тем более, что она могла это сделать не один раз.
— Так и было…
— Ну вот, я же говорил! А потом?
Я уже готов был вспомнить про мальчишески упрямый характер Марии, как вдруг он как кипятком ошпарил меня:
Читать дальше