Станислав Лем - Насморк

То, что я вам рассказываю, знал любой из обитателей этого дома, и любой сказал бы то же самое. Соседи, пожалуй, догадывались даже о его темных делишках в фотолаборатории. Сам-то он был совершенно чист. Эти фотографии, в сущности, детские забавы по сравнению с тем, чем полиции приходится заниматься. Впрочем, я сам из уголовной, a moeurs, полиция нравов — это особый мир. После того, что произошло, мы и их подключили к следствию, но безрезультатно.

Что бы еще добавить к его портрету? Он собирал старые открытки, жаловался на чувствительность кожи, не мог быть на солнце, сразу же начиналось какое-то раздражение, впрочем, не принадлежал к людям, которые бы страдали из-за этого. Но осенью позапрошлого года лицо его стало смуглым, кожа приобрела бронзовый оттенок, как при искусственном загаре, и старые клиенты, знакомые заинтересовались: что, мол, мсье Прок, вы посещаете солярий? А он, краснея, как барышня, объяснял каждому, что нет, просто свалилось на него страшное несчастье, фурункулы на самом неудобном месте, и продолжается это так долго, что врач, помимо витаминов и мази, прописал облучение всего тела кварцем. И это ему помогло.

Стоял октябрь, довольно скверный в том году, дождливый, холодный, оптик осенью особенно страдал от приступов сонливости в полуденные часы, он снова пошел к врачу, и тот прописал ему возбуждающие пилюли. В конце месяца он сообщил матери за обедом, оживленный и довольный, что получил выгодный заказ: проявить большое количество пленки и сделать цветные снимки большого формата. Он рассчитывал на тысячу шестьсот франков прибыли, для него это была солидная сумма. После семи вечера он опустил штору и заперся в лаборатории, предупредив мать, что вернется поздно, потому что работа срочна.

Около часа ночи мать разбудил какой-то шум, доносившийся из комнаты сына. Тот сидел на полу и плакал «так ужасно, как ни один человек еще не плакал», — это слова из ее показаний. Кричал, рыдая, что загубил свою жизнь, что должен покончить с собой. Разорвал коллекцию любимых открыток, перевернул мебель, старушка не могла с ним справиться — обычно такой послушный, он не обращал на нее внимания. Она семенила за ним по комнате, цепляясь за одежду, а он, как в дешевой мелодраме, искал веревку — отрезал шнур от гардины, но был слишком слаб, мать в конце концов вырвала этот шнур у чего из рук, тогда он бросился на кухню искать нож, порывался спуститься вниз за ядом. В фотолаборатории реактивов хватало, но вдруг он как-то ослаб, опустился на пол и наконец захрапел, всхлипывая сквозь сон. Так и проспал до утра, у матери не хватило сил перетащить его на кровать, а обращаться за помощью к соседям ей не хотелось, поэтому она только подложила ему под голову подушку.

Назавтра он был на вид нормален, хоть и казался подавленным. Жаловался на страшную головную боль, говорил, что у него такое чувство, словно он пил всю ночь, а ведь он всю жизнь ограничивался стаканом белого вина за обедом. Наглотавшись порошков, он спустился к себе в лавку. День провел, как всегда. Клиентов у него бывало немного, и лавка обычно пустовала, а он шлифовал линзы в задней комнате или печатал снимки в фотолаборатории. В этот день у него побывало только четыре клиента. Он вел книгу, куда записывал всю выполняемую им работу, даже самую пустяковую, сделанную в присутствии заказчика. Если заказчик был ему незнаком, он заносил в книгу только вид заказа без фамилии. Конечно, на фотоработы это правило не распространялось. Последующие два дня также прошли без происшествий. На третий день он получил часть платы за снимки. Подобные поступления он не фиксировал, не настолько был глуп. Ужин у них с матерью был на славу, по крайней мере по их масштабам: вино подороже, рыба, сейчас я уже не помню всего, сами понимаете, но тогда я знал даже, сколько было сортов сыра. На следующий день он получил новую партию пленок от того же клиента. За обедом пребывал в великолепном настроении, говорил матери, что они еще построят себе дом, вечером снова заперся в лаборатории и оттуда в полночь до матери донесся дикий шум. Она спустилась вниз, стучалась из прихожей в заднюю дверь, слышала через фанерную переборку, как он завывает, гремит, переворачивает все, бьет стекло, и, потрясенная, позвала соседа, гравера, чья мастерская на той же улице. Сосед, спокойный пожилой вдовец, поддел резцом засов в переборке. В помещении было темно. Прок лежал на полу посреди полупроявленных, слипшихся порнографических пленок, раскиданных повсюду и частично порванных, линолеум был залит химикатами — он разбил все банки с реактивами, сбросил со стола увеличитель, ошпарил кислотой руки, прожег одежду, из крана струей била вода, и сам он был мокрый с головы до ног. Видимо, когда ему стало худо, он пытался привести себя в чувство, смачивая лицо водой, потом сунул голову под кран. Наверно, хотел отравиться, но вместо цианистого калия принял бром и лежал теперь совершенно одурманенный. Позволил отвести себя домой; сосед почти нес его на руках. После его ухода Прок снова принялся буйствовать, но совсем обессилел, и это все смахивало на дешевую комедию — лежа на кровати, пытался разодрать простыню, чтобы на ней повеситься, запихивал наволочку в рот, хрипел, плакал, выкрикивал проклятия, а когда попробовал вскочить, свалился с кровати и, как в первый раз, уснул на полу.