Станислав Лем - Насморк

— Нам пора… Ужинаем мы всегда в одно время.

В столовой на столе горел длинный ряд розовых свечей. Еще на лестнице Барт шепнул мне, что вместе со всеми ужинает его бабушка, девяностолетняя особа, бодрая во всех отношениях и, пожалуй, даже несколько эксцентричная. Я понял это как приглашение ничему не удивляться, но не успел ответить, поскольку настало время знакомиться с обитателями дома. Кроме троих детей, которых я уже знал, и мадам Барт, я увидел сидевшую в резном кресле, таком же, как и наверху в кабинете, старуху, одетую в фиолетовое, словно епископ. На груди у нее искрился бриллиантиками старомодный лорнет, а ее маленькие черные глазки буравили меня, как блестящие камешки. Энергичным жестом она подала мне руку, подняв ее так высоко, что пришлось ее поцеловать, чего я никогда не делаю, и неожиданно сильным, мужским голосом, словно он принадлежал другому человеку, как в неудачно озвученном фильме, сказала:

— Значит, вы астронавт? Мне еще не приходилось ужинать с астронавтом.

Барт удивился. Его жена объяснила, что бабушке рассказали обо мне дети. Старуха велела мне сесть рядом и говорить громко, потому что она плохо слышит. Возле ее прибора лежал напоминающий дольки фасоли слуховой аппарат, которым она почему-то пользовалась.

— Вы будете развлекать меня беседой. Не думаю, чтобы скоро мог представиться еще такой случай. Расскажите, как в действительности выглядит Земля оттуда, сверху? Я не верю фотографиям.

— И правильно делаете, — сказал я, подавая ей салат, развеселившись оттого, что она так бесцеремонно за меня взялась. — Никакие фотографии не могут этого передать, особенно когда орбита низка, потому что Земля тогда заменяет небо! Она становится небом. Не заслоняет его, а становится им. Такое создается впечатление.

— Действительно ли это так прекрасно? — В ее голосе прозвучало сомнение.

— Мне понравилось. Самое сильное впечатление на меня произвела пустынность Земли. Не видно ни городов, ни дорог, ни портов — ничего, только океаны, материки и тучи. Впрочем, океаны и материки примерно такие, какими мы узнали их в школе, на уроках географии. Зато тучи… показались мне очень странными, может, потому, что они так непохожи на тучи.

— А на что похожи?

— Это зависит от высоты орбиты. С самого большого расстояния они напоминают очень старую, сморщенную шкуру носорога, такую синевато-серую, с трещинами. А при приближении выглядят как разномастная овечья шерсть, расчесанная гребнями.

— А на Луне вы были?

— Нет, к сожалению.

Я приготовился к дальнейшим расспросам о космосе, но она неожиданно переменила тему:

— По-французски вы говорите совершенно свободно, хотя как-то странно. Иногда употребляете другие слова… Вы не из Канады?

— Моя семья оттуда. А я родился уже в Штатах.

— Вот видите. Ваша мать француженка?

— Да, по происхождению.

Я видел, как Барт с женой бросали взгляды на старую даму, словно пытаясь умерить ее любопытство, но она не обращала на это внимания.

— И мать говорила с вами по-французски?

— Да.

— Вас зовут Джон. Но она наверняка называла вас Жаном.

— Да.

— Тогда и я буду называть вас так. Будьте любезны, отодвиньте от меня эту спаржу. Мне ее нельзя есть. Суть старости, мсье Жан, в том, что обзаводишься опытом, которым нельзя воспользоваться. И поэтому они, — показала она на остальных, — правы, не считаясь со мной. Вы об этом ничего не знаете, но между семидесятым и девяностым годом жизни — большая разница. Принципиальная, — подчеркнула она и умолкла, так как принялась за еду. Оживилась, только когда меняли тарелки.

— Сколько раз вы побывали в космосе?

— Дважды. Но я недалеко улетел от Земли. Если сравнить ее с яблоком, то на расстояние, равное толщине кожицы.

— Вы скромны?

— Скорее напротив.

Это была довольно странная и не могу даже сказать, что неприятная беседа, так как старая дама обладала каким-то особым обаянием. Поэтому к продолжению допроса я отнесся без раздражения.

— Считаете ли вы, что и женщины должны летать в космос?

— Как-то над этим не задумывался, — ответил я совершенно искренне. — Если им захочется, то почему бы и нет?

— У вас там, в Штатах, очаг этого сумасшедшего движения — womens Liberation [13] Освобождение женщин (англ.). . Это ребячество, это вульгарно, но по крайней мере удобно.

— Вы думаете? Почему удобно?

— Удобно сознавать, кто всему виной. По мнению этих дам — мужчины. Эти дамы считают, что только женщины наведут порядок в мире, и стремятся занять ваши места. И хотя это абсурдно, у них есть ясная цель, а у вас нет ничего.