Станислав Лем - Насморк

— Ага! Почти то же, что и в Неаполе, верно?

— Да, тем более что нас приучают к самонаблюдению. Показания приборов могут подвести, тогда последним индикатором остается человек.

— Итак, скучное однообразие. А откуда же возбуждение в Неаполе? Когда и где?

— Когда я пугался.

— Вы пугались?

— Конечно, по крайней мере дважды. Это меня развлекло.

Я подбирал слова с трудом, настолько это ощущение было неуловимо. Он не спускал с меня глаз.

— Вам приятно ощущение страха?

— Не могу сказать ни да, ни нет. Хорошо, когда то, что человек может, совпадает с тем, чего он хочет. Я обычно хотел то, чего не мог. Существует масса разновидностей риска, но банальный риск, скажем, вроде того, которому подвергаешься в русской рулетке, мне не по душе. Это бессмысленный страх… а вот то, что нельзя определить, предугадать, разграничить, меня всегда привлекало.

— Поэтому вы и решили стать астронавтом?

— Не знаю. Возможно. Нас считают смышлеными мартышками, которыми управляют на расстоянии земной компьютер, программа и план; наивысшая организованность как знак цивилизации, противоположный полюс которой все это, — указал я на газету с фотографией римского эскалатора на первой полосе. — Не думаю, что это так. А если даже это и правда, то на Марсе мы уже все равно были бы в полном одиночестве. Я с самого начала знал, что мой физический недостаток висит надо мной как дамоклов меч, ведь шесть недель в году, когда цветут травы, я ни на что не гожусь. Правда, я все же рассчитывал полететь, так как на Марсе нет растительности. Это совершенно точно известно, и мои начальники тоже считали, что я годен, но в итоге проклятый насморк отодвинул меня в дублеры, где мои шансы свелись к нулю.

— Шансы полета на Марс?

— Да.

— Но вы согласились остаться дублером?

— Нет.

— Aut Caesar, aut nihil? [11] Цезарем или никем (латин.).

— Если вам угодно.

Барт расплел пальцы и весь ушел в кресло. Казалось, что он, полуопустив веки, переваривает мои слова. Затем он пошевели бровями и слегка улыбнулся.

— Вернемся на Землю! Все ли эти люди были аллергиками?

— Почти наверняка все. Только в одном случае не удалось установить этого точно. Аллергия была разной — в основном на пыльцу растений, а кроме того, астма…

— А можно узнать, когда вы испугались? Вы сказали минут назад…

— Запомнилось два таких момента. Один раз в ресторане гостиницы, когда к телефону позвали Адамса. Это распространенная фамилия, речь шла о другом человеке, но мне показалось, что это не простая случайность.

— Вам подумалось, что к телефону просят покойного?

— Нет, почему? Я подумал: что-то начинается. Что это пароль, предназначенный для меня, о котором никто из присутствующих не мог бы догадаться.

— А вы не подумали, что это кто-нибудь из вашей группы?

— Нет. Это исключалось. Им запрещено было вступать со мной в контакт. Если бы произошло нечто, что отменяло бы нашу операцию, скажем, началась бы война, ко мне пришел бы Ренди — руководитель группы. Но только в подобном случае.

— Простите, что я так назойлив, но для меня это важно. Итак, позвали Адамса. Но если вызывающий его имел в виду вас, это значило бы, что ваша игра раскрыта и вам дают это понять — вы-то ведь не выступали под именем Адамса!

— Конечно. Наверное, поэтому я и испугался. Хотел подойти к телефону.

— Зачем?

— Чтобы выйти на связь с ними — с другой стороны. Лучше так, чем ничего не знать.

— Понятно. Но вы не подошли?

— Нет, обнаружился настоящий Адамс.

— А во второй раз?

— Это было уже в Риме, ночью, в гостинице. Мне дали тот же номер, в котором во время сна умер Адамс. Что ж, расскажу вам и про это. Когда меня направляли, обсуждались различные варианты моего поведения. Я не обязательно должен был ставить ноги в следы именно Адамса, говорилось и о других жертвах, но я участвовал в совещаниях и перетянул чашу весов в пользу Адамса…

Я прервал рассказ, видя, как у него заблестели глаза.

— Понятно. Не сумасшествие, не море, не автострада, а просто безопасный запертый номер в гостинице — одиночество, комфорт и смерть. Верно?

— Возможно, но тогда я об этом не думал. Предполагали, как мне кажется, что я избрал его маршрут, рассчитывая обнаружить те сенсационные материалы, которые он раздобыл и где-то припрятал, но и это было не так. Просто этот человек мне чем-то понравился.

Хоть Барт и уязвил меня минуту назад своим «Aut Caesar, aut nihil», я по-прежнему говорил откровеннее, чем привык, поскольку был в нем крайне заинтересован. Не могу сказать, когда именно стремление раскрыть это дело стало моей навязчивой идеей. Поначалу к обезличенности источника зла я относился как к своего рода правилу игры, к которому необходимо применяться. Сам не знаю, когда эта игра меня затянула, чтобы потом отвергнуть. Я поверил в обещанные ужасы, у меня были доказательства, Что это не выдумка, я едва было не пережил их, но все оказалось иллюзией. Я не удостоился приобщения. Сыграл Адамса, как умел, но не соприкоснулся с его судьбой, ничего не испытал, а поэтому и ничего не узнал. Быть может, слова Барта так меня задели именно потому, что в них была правда. Фрейдист Керр, коллега Фицпатрика, наверняка бы сказал, что я все поставил на карту, потому что скорее предпочел бы погибнуть, чем проиграть, именно погибнуть, поскольку я проигрывал, и мою ставку на Адамса и всю операцию он свел бы к фрейдистской схеме влечения Танатоса [12] Влечение к смерти. . Наверняка бы так сказал. Все равно. Помощь Барта была как бы нарушением кодекса альпинизма, я уступал дорогу, чтобы позволить затащить себя в гору на веревке, но лучше таким образом, чем полный провал. Я не хотел, не мог распроститься со всем этим делом так, словно меня выставили за дверь.