Больше в доме не стреляли. Илларион замедлил шаг, спокойно поднялся на крыльцо и вошел в прихожую.
Наверху послышались шаги. Забродов огляделся, увидел в углу глубокое и очень удобное на вид кресло и уселся в него, закинув ногу на ногу.
Канаш спустился по лестнице, держа в руке пистолет. Вид у него был деловой и озабоченный. Сорокин ошибся, утверждая, что начальник службы безопасности сошел с ума. Возможно, так оно и было, но лишь до тех пор, пока он не закончил дело, прострелив головы сначала Чеку, а затем и Баландину. Спускаясь по лестнице, он обдумывал план бегства, к которому готовился уже много лет. Собственно, обдумывать было нечего: он никогда не сомневался, что уходить придется в экстренном порядке, и заранее подготовил пути для отступления - Ну что, Канаш, - раздался вдруг смутно знакомый голос, заставивший его вздрогнуть и резко обернуться, - закончил все свои дела?
Канаш сощурился, вглядываясь в темный угол, и медленно покачал головой.
- Жив? - удивленно спросил он, разглядев раскинувшегося в кресле Забродова, который с рассеянным видом чистил ногти игрушечным перочинным ножичком с пятисантиметровым лезвием. - Надо же, какая живучая сволочь... Ничего, это ненадолго.
- ..Кто знает, что будет? - нараспев произнес Забродов, кого-то цитируя. - И сильный будет, и подлый будет. И смерть придет и на смерть осудит.
- Это что, стихи? - насмешливо спросил Канаш. - К сожалению, я далек от поэзии, поэтому разговора не будет.
Он поднял пистолет. Ему оставалось всего лишь нажать на курок, но смехотворный ножик, которым Забродов только что с невозмутимым видом чистил ногти, каким-то непостижимым образом вдруг вынырнул из пустоты и вонзился в его горло чуть правее гортани - туда, где под кожей мерно пульсировала артерия.
Свет начал стремительно меркнуть. Канаш нажал на спусковой крючок, пистолет коротко бахнул, подпрыгнув в его руке, и пуля вспорола обивку кресла, в котором уже никого не было. Валентин Валерьянович упал на одно колено, схватившись свободной рукой за рукоятку ножа, и заколебался, понимая, что струящийся у него между пальцами поток крови превратится в фонтан, как только он вынет нож из раны. Он снова выстрелил, хотя перед глазами было уже совсем темно, как будто на подмосковный поселок спустились преждевременные сумерки.
- Да, - услышал он из недостижимой дали, - разговора не будет. О чем с тобой говорить?
Канаш нечеловеческим усилием поднял пистолет, который, казалось, теперь весил не меньше тонны, и стал стрелять, поворачиваясь вокруг своей оси. Последний выстрел опрокинул его на спину. Пистолет выпал из слабеющей руки. Потом хлопнула закрывшаяся за Забродовым входная дверь, и этот звук был последним, что услышал Валентин Валерьянович Канаш.
***
...Илларион загнал "лендровер" в кусты, заглушил двигатель и только после этого ответил на вызов по сотовому телефону. Когда он поднес трубку к уху, мимо его укрытия одна за другой пропылили три набитые людьми милицейские машины. Ему даже показалось, что он разглядел сидевшего на переднем сиденье головного джипа Сорокина.
- Да, - ленивым голосом сказал он в трубку. - Ты, Сорокин? Ну что, поймал своего Канаша? Ах, ловишь... Бог в помощь. Что? Я? Да ничего... Ванну вот принял, а теперь лежу на диванчике - наполовину дремлю, наполовину размышляю... О чем? Да о поэзии, знаешь ли. Что? Сам ты дурак, хоть и полковник. Ну и не верь на здоровье... Ну, хочешь, я тебе что-нибудь почитаю, чтобы ты успокоился? Куда идти? - Он вздохнул. - Грубо, полковник. Какой пример ты подаешь своим подчиненным?
Он выслушал ответ Сорокина, поморщился, улыбнулся, захлопнул крышку телефона и запустил двигатель. Илларион торопился, потому что дома его ждала недочитанная книга, которую ему на три дня одолжил Пигулевский и которую он никак не мог вернуть старику уже вторую неделю.