Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

До сего дня я не знаю, как весть о моем отступничестве вышла наружу, но ее опубликование изобиловало такими подробностями и было таким всеохватывающим, что люди по всей Америке, едва проснувшись, узнавали мою историю. Несколько позже мне стало известно, что я оказалась на первой странице газет и в Сан-Франциско, и в Сент-Луисе, и в Нью-Йорке. И чем дальше от мира Мормонов, тем сенсационнее и сплетнелюбивее становились репортажи.

— Мамочка, посмотри!

— Лоренцо, прошу тебя, отойди от окна!

Но сын меня не слушал. Он отгибал штору, чтобы посмотреть наружу. Я пошла оттащить его от окна и тогда увидела внизу толпу людей. Перед отелем собралось сотен пять человек, они теснились, толкая друг друга, пытаясь протиснуться внутрь. Управляющий, подняв вверх руки, старался навести на улице какой-то порядок.

— Они тут из-за вас, — сказала миссис Хейган.

— Да кто они?

— Репортеры, сочувствующие, противники. Все тут.

Истина доходит и сразу, и постепенно, медленными, твердыми шагами. Я ощущала, как она проникает в меня — глубоким пониманием того, с чем мне придется столкнуться и существовать какое-то время. Я едва могла сдвинуться с места, и миссис Хейган пришлось помочь мне одеться.

Не прошло и минуты после того, как я была одета и мои волосы были убраны в унизанную бусами сетку, как раздался стук в дверь.

— Миссис Янг, это я, судья Хейган. — (Появление судьи помогло мне тотчас же успокоиться.) — Теперь, — сообщил он, — когда кот выпущен из мешка, я хочу, чтобы вы знали, что я очень скоро представлю в суд необходимые бумаги о разводе.

— Когда мы сможем уехать из Юты?

— Настроение там, на улице, не очень подходящее, — ответил Судья. — Я не уверен, что это будет безопасно. Пока, я думаю, вам лучше на некоторое время остаться здесь. Вот, возьмите. Я кое-что принес вам.

Судья протянул мне конверт. Я сразу же узнала почерк. Ни от кого другого на свете я так не жаждала получить весточку.

Мое дорогое дитя!

Я пришла бы сама, чтобы передать тебе это письмо лично, но не решаюсь войти в Немормонский отель, который ты теперь называешь своим домом. Я знаю, как ты страдала в своем браке, знаю, что твой муж во многом не оправдал твоих надежд. Мне больно было наблюдать все это. Я также знаю и тяготы нашего необычного установления: часто и сама я молилась об облегчении этих тягот, часто и сама я помышляла о том, чтобы покончить с брачными обязанностями. И все же я уверена, уверена как ни в чем другом, что многоженство открывает нам дверь на Небеса и что мои страдания здесь, на земле, — это мой путь к Вечному Блаженству. Дитя мое, обдумывай свои слова и дела, ибо они длятся дольше, чем твое физическое естество. И заверяю тебя, дитя мое, что я не могу знаться с тобой в твоем теперешнем состоянии.

— Мама? — Лоренцо положил ладошку мне на колено, возвращая меня от письма к жизни. — Мама, что случилось?

Он забрался ко мне на колени, прижался, его дыхание было теплым от сладкой булочки. Обняв его, я сидела так какое-то время, может быть час, полная жалости к себе. Мне очень хотелось бы сказать, что я встретила первый день своего отступничества с мужеством и уверенностью. Однако, по правде говоря, я никогда не испытывала большего страха, чем тогда.

С секретера

Лоренцо Ди, Инж.

Баден-Баден-у-Моря,

Калифорния

2 августа, 1939 г.

Профессору Чарльзу Грину

Университет Бригама Янга

Корпус Джозефа Смита

г. Прово

Глубокоуважаемый профессор Грин!

Как это Вам удалось меня отыскать? Столько лет прошло с тех пор, как я в последний раз контактировал с Ютой, что я просто вынужден снять перед Вами шляпу, профессор. Однако, боюсь, я не смогу ответить на Ваши вопросы о моей матери. Не стану упоминать здесь о праве на неприкосновенность частной жизни, хотя отношусь к этому праву с большим уважением. Нет, просто мои сведения слишком скудны для того, чтобы я мог рассказать Вам то, о чем вы хотели бы узнать. Например, когда Вы спрашиваете, обсуждала ли когда-либо Энн Элиза свой развод с другими женами Бригама? Мой ответ: я понятия не имею. Я понимаю, почему вы спрашиваете: для задуманного Вами повествования такая беседа была бы поистине золотым самородком! Однако, прошу Вас, вспомните — в 1873 году мне было всего восемь лет. События, о которых Вы спрашиваете, происходили, когда я был так мал, что не могу доверять своим воспоминаниям о них: в самом лучшем случае они подобны таким воспоминаниям, какие Время, искусный украшатель, расшило прекрасными, хотя и не вполне соответствующими истине цветами. Для Ваших целей это явно не подходит.