Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

Тут еще вот что: я понятия не имею, сколько у меня братьев и сестер. И не существует толкового способа их посчитать. Ведь есть родные, единокровные, сводные и приемные. Кого включать в список, а кого — нет? Мне бы очень хотелось сказать, что я любил всех и каждого из моих братьев и сестер, только это ведь фактически невозможно. Как насчет тех, кого ты никогда не встречал: например, детей, которых какая-нибудь сестра-жена оставила где-то, чтобы выйти замуж за твоего отца? Их-то считать или нет? Ох, а ту сестру, которая вышла замуж и ей теперь не позволено с тобой разговаривать, потому что ты уже большой парень, а она — взрослая девушка, тогда как тут, у нас, братья и сестры делают это постоянно и без помех? Ее считать? А как насчет меня? Я шесть лет отсутствовал, Пророк сообщил всем, что я обречен на вечные муки в мрачных подземельях ада. Они меня посчитают? Я бы не стал. Попробую догадаться. У меня, наверное, с сотню братьев и сестер. Может, сто десять. Это настолько точно, насколько вообще возможно. Отец всегда говорил, что не ложится спать, не возблагодарив Господа за своих детей. И — с ума сойти! — ведь я ему верил. Каждому его слову.

Вы не против, если я еще кое-что расскажу? Спали мы на трехпалубных нарах, или по пять ребят в кровати, валетом: ноги одного у головы другого; или на диване — по четверо мальчишек, — толкаясь локтями на трех подушках, или на полу в гостиной, на одеялах с подушками, двадцать мальчишек, уложенных как черепицы. Рубашки и свитеры — кучей в пластмассовых контейнерах для мусора, размер обозначался на контейнере сбоку. Обувь передавалась от старших младшим. Теннисные и футбольные мячи воровали друг у друга. Единственной вещью, целиком и полностью принадлежавшей мне лично, был ящик комода шириной двенадцать и длиной пятнадцать дюймов. Я его измерял миллион раз. Если у вас плохо с арифметикой, то скажу — это один квадратный фут с четвертью, что на самом деле гораздо больше, чем требовалось, так как мне нечего было в этом ящике хранить.

Суббота — помывочный день: две сестры-жены наполняли цинковую ванну холодной водой, забрасывали в нее по двое мальчишек зараз, терли им задницы щеткой на палке, потом выкидывали их из ванны. Воду меняли после каждого десятого мальчишки. Процедура занимала все утро. Но я хотя бы не был девчонкой. Девочки пользовались ванной комнатой по расписанию, что позволяло удерживать сантехнику по сю сторону хаоса. По субботам они мыли волосы в специальных раковинах. Пророк не разрешал им стричься, утверждая, что волосы понадобятся им на небесах, чтобы мыть ноги мужьям. У некоторых девочек из-за тяжести кос шла носом кровь. Другие жаловались, что косы вызывают у них головную боль или что они давят на спину, однако большинство девчонок ничего не говорили, во всяком случае мне. Когда они мыли волосы, звуки были такие, будто в ведре полощут мочалку. Можете представить себе, какие комки волос оставались в водостоках тех раковин! Волосы надо было сушить часами. Девочки ложились на столы для пикника и укладывали свои волосы вокруг себя. Я любил смотреть на них из окна маминой комнаты. Девочки выглядели очень красиво, их чистые волосы веером рассыпались вокруг них, словно ангельские крылья.

Роланд как-то спросил, было ли хоть что-то хорошее в моем детстве в Месадейле, осталось ли у меня хоть одно доброе воспоминание посреди плохих. «Одно — наверняка, — ответил я. — Там ты никогда не бываешь в одиночестве».

Я стоял перед домом, глядя вверх, на мамино окно. Соломенная штора была поднята лишь наполовину, но я смог разглядеть ее алоэ — мама выращивала его на подоконнике. Она часто надламывала листья алоэ и втирала его прозрачный сок в кожу рук и шеи. Иногда я усаживался к ней на кровать и наблюдал, как она это делает, пока рассказывал ей про школу. А она иногда выдавливала капельку сока из надломленного листка мне на ладонь, и я оставался с мамой, пока эта капелька не высыхала.

Я увидел кого-то в мамином окне — темный силуэт, опускающий штору. Все они находились в доме, все мои братья и сестры, все жены, но я понял: никто из них не выйдет поздороваться со мной. Однако тут из конюшни выскочила Вирджиния: она мчалась прямо ко мне и перевернулась на спину у моих ног. Она была тощая и горячая, это чувствовалось даже сквозь ее густой мех. Я потрепал ее по животу: этого оказалось достаточно, чтобы она меня полюбила.

Как раз в этот момент кто-то произнес:

— Что тебе тут понадобилось?

Я поднял голову. Это была сестра Рита.