Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

— Это не может быть правдой.

— Ты, вероятнее всего, права. Но при всем том никто не может объяснить, что с ней приключилось.

На следующий вечер, в театре, мои мысли были целиком заняты этой историей. Боюсь, моя игра была хуже моих самых неудачных выступлений, но благодушная аудитория меня простила. Глядя в зал, откуда тысячи горящих глаз глядели на меня, я не могла удержаться от мысли: что же со мною станет?

В следующие три месяца мое внимание было целиком поглощено театром. Чем больше времени я проводила на сцене, тем спокойнее я себя чувствовала и, вероятно, тем глубже укоренялся мой талант. Я получала роли младшей сестры или инженю в целом ряде незначительных пьес, которые теперь уже никто не помнит, включая такие, как «Это благословенное дитя» и «Ничтожество». Исполнители, в том числе и я сама, начали движение за более серьезные постановки, но Бригам лишь усилил свой запрет на трагедии. «Я не желаю, чтобы наши женщины и дети, приходя сюда, испытывали страх и потом не могли бы спать по ночам». (Позднее он пересмотрел свою политику в этом отношении, после того как одна красивая актриса-Немормонка отказалась играть в переделанном «Макбете» со счастливым концом.) Некоторое время существовал также запрет на сентиментальные романтические пьесы, прославляющие моногамную семью. Мне помнится, как на одном из спектаклей некий семидесятилетний Святой вскочил на ноги и закричал: «Я не собираюсь сидеть тут на вашей паршивой пьесе, где мужик поднимает такую клятую суету из-за одной-единственной бабы! — Он повернулся к своим двадцати четырем женам. — Вставайте!» И они двинулись к выходу из театра, все двадцать пять человек, шумной колонной. Для любого актера, всерьез принимающего свое искусство, театр Бригама не всегда становился путем к воплощению идеалов.

Несмотря на такие ограничения, театр стал моим укрытием от Львиного Дома. Б о льшую часть времени я проводила в нем, приходя туда рано утром и надолго задерживаясь после закрытия занавеса. Львиный Дом всего-навсего служил как бы придорожной гостиницей, и у меня не хватало времени на то, чтобы размышлять над безвыходным положением покинутых в нем женщин. В течение нескольких недель я видела Бригама лишь тогда, когда со сцены театра вглядывалась в Президентскую ложу. Часто он сидел там с шестью или семью женами и несколькими детьми, увлеченно следя за спектаклем из обитой бархатом качалки.

После каждого спектакля я обычно сидела у своего туалетного столика, а сердце мое начинало учащенно биться всякий раз, когда раздавался стук в дверь. Однако всякий раз оказывалось, что это кто-то из моих новых друзей по труппе, пришедший разделить со мной триумф этого представления, или наш режиссер с замечаниями, долженствующими улучшить технику моей игры. Однажды вечером — это было, когда я долго играла роль Эмили Уилтон в пьесе «Ловкий плут», [86] …роль Эмили Уилтон в пьесе «Ловкий плут»… — «Farewell! Thou art too dear for my possessing». — У. Шекспир. Сонет 87. — я почувствовала на себе взгляд Бригама, сидевшего наклонясь вперед и опираясь на трость: взгляд, устремленный на меня с каким-то особым намерением. Режиссер определил мне место на сцене так близко к ложе Бригама, что я прямо-таки чувствовала его глаза на моей коже. В последнем акте я запнулась в реплике. Долгую минуту — одну из самых долгих в моей жизни — я не могла вспомнить, что надо сказать. Я бросала взгляды вокруг, но игравший со мною актер не предложил мне никакой помощи, потому что моя запинка лишила и его самообладания. Я отвернулась и обнаружила, что гляжу в Президентскую ложу. Бригам одними губами выговорил слова: «Я буду…» — и это было так, словно невидимая рука протянулась и повернула какую-то ручку, чтобы оживить мою память, и я доиграла акт до конца с особенной силой, что подняло всю аудиторию — и Пророка в том числе — на ноги.

Потом, сидя у своего столика, я ждала неизбежного стука в дверь. Я знала: Бригам придет в этот вечер, и мне надо будет благодарить его за оказанную помощь. Вплоть до этого момента я пыталась отрицать его власть надо мной, но этот эпизод сделал все предельно ясным. Я работаю в его театре. Я живу в его доме. Он — мой духовный вождь. А теперь он даже подсказывает мне, что мне надо говорить!

Тут он и раздался — стук в дверь.

— Брат Бригам…

Однако, открыв дверь, я обнаружила за ней незнакомца, приветствовавшего меня коробкой сахарных палочек.