Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

— Джордан Скотт, приятно познакомиться. Не могу выразить, как меня обрадовал ваш звонок. Удивил, да, но притом и обрадовал. — (Я извинился, что привел с собой Электру.) — Слишком жарко, чтобы оставлять ее в машине? Поверьте, я это понимаю. Моя жена нашего Йорки и на пять минут в вэне не оставит. А теперь, Джордан, прежде всего я хочу сказать вам, что мне очень жаль вашу маму. И папу. Я сожалею о случившемся. Если я хоть что-то могу сделать — я имею в виду, для вас, — надеюсь, вы дадите мне знать.

Я намерен избавить вас от моих мысленных комментариев, шедших боковой врезкой вдоль его текста, но вы, вероятно, уже догадались, что этот тип нравился мне все меньше и меньше.

— Вы не могли бы сказать мне, что все-таки будет с моей матерью? — спросил я.

— Бог ты мой, он сразу к делу — такие люди мне по душе. Ладненько, присаживайтесь. Как я понимаю, вы к нам прямо из тюрьмы. Скажите-ка мне, как вы ее находите?

— Очень расстроена. И растеряна. Кажется, она не понимает, что происходит.

— Я делаю все возможное, чтобы самому суметь в этом разобраться.

— В газете все правильно написали?

— Насколько я могу судить. Вот, взгляните на это. Только что доставили. — Он помахал папкой с бумагами. — Протокол баллистической экспертизы. На винчестере обнаружены ее не очень ясные отпечатки. Имеются и другие, но ее отпечатков очень много.

— Другими словами, она глубоко в дерьме?

— Это ваши слова, не мои. Тем не менее — да.

Он вышел из-за стола и присел на его краешек, поближе ко мне. — У вас, видно, все наглухо закрыто, там, в вашем Месадейле, верно?

— Послушайте, мистер Хебер, мне не больно хочется влезать во все это. Просто скажите мне, что ожидает мою мать. И вам не нужно подслащивать мне пилюлю. Мы с ней… Мы не так уж близки.

— У меня создалось именно такое впечатление. Я так понимаю, что вы покинули дом довольно давно. «Пропащий сын» — так, кажется, ребят вроде вас называют?

Ненавижу это прозвище, но в Месадейле так и называют нас, мальчишек, которых Пророк вышвыривает из общины.

— Да, что-то вроде того.

— Наверняка эти несколько лет были для вас не такими уж легкими.

— Да уж, невезенья хватало. Но знаете, дела наладились, теперь все хорошо.

— Вы не хотели бы рассказать мне, что произошло с вами? Из-за чего вас отлучили?

— По правде, я не понимаю, какое отношение это имеет к тому, что моя мама в тюрьме.

— Я пойму, если вам тяжело об этом говорить.

— Мне не тяжело. Только дело-то вот в чем — я думаю, это не имеет отношения к тому, почему я здесь.

Мистер Хебер сжал мое колено:

— Джордан, мы в этом деле играем в одной команде, о'кей? Нам придется доверять друг другу. Этот вопрос так или иначе вскоре возникнет. Прокурор обязательно задастся таким вопросом, ведь если ваша мать оказалась способна вот так бросить вас, когда вы были совсем мальчишкой, она, по всей видимости, способна также и убить вашего отца.

— Это все гораздо сложнее.

— Нисколько не сомневаюсь.

Вот так мистер Хебер и добился, что я выложил ему все про то, как моя мамочка вытащила меня посреди ночи из постели и отвезла на шоссе, а там сказала, чтобы я убирался с глаз долой.

— Это Пророк велел ей так сделать.

— А ваш отец? Он не попытался ее остановить?

— Мой папочка? Он, скорее всего, сидел у себя в подвале и бухал до обалдения.

— Что же привело к этому?

— Да ерундовая причина была. — Я прямо поверить не мог, что рассказываю Хеберу про все это… я ведь почти никогда про это не говорю… и вот — на тебе, пожалуйста! — Я одну из моих сводных сестер за руку держал, девочку по имени Куини. [12] Куини ( англ. queenie) — зд.: королевочка. Куини было не настоящее ее имя, но я звал ее только так. Мы ничего такого не делали, только там, в Месадейле, девочкам и мальчикам не полагается так себя вести. А мы с ней однажды просто разговаривали, и я, сам не знаю почему, просто взял ее за руку. Отец нас заметил и донес Пророку. Ну и все. То есть я хочу сказать, это правда, да-да, мама оставила меня там, на дороге, и всякое такое, только ведь в Месадейле им впаривают всю эту чушь, вроде что ты пойдешь в ад, если не будешь поступать, как захочет Пророк. И они же верят в это, моя мама верит в это. Е… Ох, извините… Блин, я и сам раньше верил. Поэтому она в одну прекрасную ночь — хлоп! — и выкидывает меня на дорогу; ускоренная перемотка вперед на шесть лет — и вот я здесь.

Мистер Хебер и Морин молчали. Трудно решиться что-то сказать, после того как услышишь такую историю. Потом они оба решились. Оба сказали, как они сожалеют. Все всегда это говорят: «Ох, мне правда так жаль!» Терпеть этого не могу! Только посмотрите на Хебера и Морин — в глазах у обоих полно такого, чего мне вовсе не хотелось видеть. И как все это вдруг превратилось в день сострадания?