Джесси Келлерман - Зной

— Заткнись, Барб, — ответила она.

Глория прошлась по гостиной Уэса Каца, выглянула во двор. Детские качели. Баскетбольное кольцо над гаражом. Чьи-то крошечные экскременты. У них что же, собака есть? Людьми, которые могут завести собаку, они ей не показались. Она огляделась вокруг и никаких следов шерсти не обнаружила.

Может быть, они держат ее где-то в глубине квартиры, чтобы она не попортила грошовый китайский ковер. На самом деле, думала Глория, морщины Карла ее только возбуждали.

— Что она с вами сделала?

В дверном проеме стоял мокрый Уэс Кац. Купальный халат с эмблемой какого-то отеля предоставлял Глории возможность полюбоваться кусочком его резиново-красной груди и шеи. Мокрые, зачесанные назад волосы и аэродинамический подбородок создавали впечатление, что он летит куда-то на страшной скорости, хотя он просто стоял на месте и темное пятно расползалось от его ног по серовато-бежевому ковровому покрытию. Он крепко держался руками за косяк, слово боясь влететь в гостиную.

— Она, конечно, давно уже не практиковалась, но даже в самой плохой форме она не доводила клиентку до слез.

Глория промокнула щеку рукавом.

— Извините.

— Исусе Христе. Выпить хотите?

Она ответила спасибо, но нет, спасибо.

— А вот я выпью, — сообщил он и, подойдя к бару, извлек из него в быстрой последовательности ведерко со льдом, щипцы и бутылку «Танкерея». Потянувшись за стаканом, он ненароком выставил напоказ икры: алая кожа, светлые волоски, вены. В теннис играет, когда наступает мертвый сезон, догадалась Глория.

— Нервы мои «ламбаду» пляшут. Единственное, что удерживает меня от сертралина, это… мммм. Знатная штука. Вы уверены, что…

— Нет, спасибо.

Он прикончил налитое и налил еще:

— Рекомендую. Я только на этом утро и продержался. От него и повторные толчки начинают симпатягами казаться. Как будто в массажном кресле сидишь. Или на чем-нибудь, купленном в «Шарпер Имидж». Дуайт — это мой старший, Генри еще козявка, — он вечно, Дуайт то есть, подговаривает меня купить у них какую-нибудь дребедень — комплект для игры в бадминтон в плавательном бассейне, преобразуемый в машинку для стрижки собак. Некоторые покупают это, кто-то же должен, нас не один уж год бомбят их каталогами, но я ни разу ни одной хреновины не купил. — Он покачал головой, засмеялся и отпил джину. И похоже, только теперь Глорию и разглядел: — Вы ведь девочка Перрейра, так?

У Глории даже сердце защемило. «Его девочка».

Впрочем, она тут же поняла: Кац вовсе не пытался сказать ей что-то приятное, он просто-напросто — надменный сукин сын.

— Глория Мендес, — сказала она.

— И мы с вами встречались…

— Два года назад. Я приходила в ваш офис.

— О, верно, верно. Вы хотели, чтобы я написал угрожающее письмо неплательщику из Пакоимы. Но как вы сюда-то добрались? На улицах черт-те что творится. Неужели пешком пришли?

— Карл мертв, — сказала она.

Кац с отсутствующим видом побарабанил пальцами по своему подбородку:

— Вам же сюда топать и топать пришлось. Значит, что-то случилось. Что именно?

Глории захотелось вырвать у него стакан и запустить им в фотографии второго поколения Кацев. Сукин ты сын, почему я должна говорить это дважды?

Он так и постукивал себя по подбородку, озадаченный, как будто во вселенной нет ничего загадочнее причины, по которой кому-то может понадобиться вытаскивать его из джакузи.

Глория повторила, громче:

— Карл мертв.

Кац выпучил глаза, приобретя облик еще более распутный, чем обычно:

— Шутите.

Она рассказала ему все, а когда закончила, Кац налил себе новую порцию выпивки — и ей налил тоже. Глория пить отказалась — просто ждала, когда он скажет что-нибудь толковое.

— Исусе Христе, — произнес он. — С копами вы поговорили?

— Мой бывший муж служит в полиции.

— Кто его поверенный — по личным делам? Вот с кем вам стоило бы перемолвиться.

— Его поверенный — вы.

Кац покачал головой:

— Я занимался только делами, связанными с работой Карла. Завещание его где?

— Я думала, это известно вам.

— Не имею ни малейшего представления. — Произнесено это было тоном решительно праведным, и Глория поняла, что в суде Кац умеет напускать на себя вид самый что ни на есть аристократический.

Она встала:

— Тогда не буду вас больше…

— Не-е-е-т, присядьте, — сказал он и повел, расплескав джин, рукой. — Зачем же убегать? Так вам известно хоть что-нибудь о его завещании?