Толпа теряла терпение. Она перестала понимать. Чувствовала какую-то жестокость в этой затянувшейся сверх меры охоте на человека. Чуяла тайну, беспомощность полиции, чье-то упущение. Она начала сердиться.
- Кончайте скорей! - заорал тот же самый голос, уже выкрикнувший эти слова.
Стоявший на пороге лабаза комиссар полиции принялся было говорить, но его заглушили свистки и возгласы:
- Долой шпиков!..
- Долой полицию!..
- Лодыри!..
- Смерть фараонам!..
И тут все увидели... это было настолько неожиданно, что у меня лично перехватило дыхание. Какие-то фигуры показались в темном узком проходе, ведущем к квартире Рамбюров. Сперва мелькнуло что-то белое - белое пятно, напоминавшее по форме воротник Альбера. Это и в самом деле был он в сопровождении бабушки и двух агентов.
Не знаю, почему их вывели наружу... На какой-то миг, как и я недоумевая и стараясь найти объяснение, толпа притихла. Агенты повторяли:
- Пропустите!.. Пропустите!..
И конечно, никто не желал зла ни этой державшейся так прямо старой женщине, ни удивленно озиравшемуся маленькому мальчику. Надавили задние ряды: они поняли, что происходит что-то, и хотели узнать - что именно. Еще несколько шагов, и группка достигнет угла безлюдной улицы Сен-Жозеф.
Сделать это не удалось. Одного из агентов толкнули. Он пошатнулся, но удержался за стенку кафе. Второй едва успел протолкнуть вперед мадам Рамбюр и ухватить за руку мальчика.
По счастью, рядом оказалась дверь кафе Костара, и они юркнули туда. Дверь захлопнулась. В тот же миг где-то со звоном разлетелись стекла... Люди, быть может, сами того не желая, но подхваченные общим потоком, ворвались в коридорчик Рамбюров, который тщетно заграждали полицейские.
- Что они делают? - возмущалась матушка. - Нашли они его или все еще ищут?
Господи боже мой... Это было ужасно потешно... Захваченная водоворотом тетя, разводившая толстыми ручищами, словно бы пыталась плыть, и вместе с толпой затянутая, как в воронку, в глубь мучного лабаза.
В окне полумесяцем показались люди. Они, пригнувшись, жесткулировали, разевали рты. Они что-то кричали, но ничего не было слышно - такой оглушительный стоял шум. Сто, а то и двести человек сидели на крыше рынка, и месяц светил так ярко, что видны были даже струйки дыма от сигарет. Жандармы спешились. Может, они дожидались команды? Они держались вдоль домов, и я запомнил одного, рыжего верзилу, который, повернувшись к двери, стал мочиться под громкий смех товарищей, но потом его примеру последовали второй, третий...
- Они всё переломают... - вздыхала мадемуазель Фольен.
Первым в окно выкинули кресло; оно разлетелось на тротуаре под восторженные возгласы, словно ракета в праздник взятия Бастилии 14 июля. За ним последовало кресло поменьше, креслице Альбера, а потом напольные часы...
- Мама!.. Мамочка... - заикался я, впиваясь ногтями в обнаженную руку матушки.
- Что с тобой?.. Что? Ну скажи же! Она, вероятно, подумала, что я поранился или заболел.
- Мамочка!..
Я не мог говорить. Рот открывался, но горло перехватывала спазма.
- Гляди...
Дверь... Заложенная дверь... Как это мне сразу не бросилось в глаза?.. Дверь была открыта...
- Они его поймали...
- Боже мой... Надо бы малыша уложить, Андре... Он у нас так заболеет...
Посуда... Кастрюли... Все летело в окно. Тот же путь проделала даже горевшая керосиновая лампа; она погасла уже в воздухе.
В комнате не осталось ровно ничего. Теперь очередь за окнами мансарды. Дома ли бедная старушка? Никому до нее не было дела, и мебель ее точно так же грохалась о тротуар...
- Если жандармы двинутся, - сказал отец, - по-моему, дело кончится бунтом.
- Но куда они его дели?
- Прячут... Чтобы его уберечь. Не то толпа учинит самосуд...
Что такое самосуд? Я не знал и все-таки не стал спрашивать.
Но самое страшное опять-таки придумала матушка:
- А что, если они дом подожгут!.. Ты уверен, что задвинул внизу засов?.. Забери-ка лучше деньги из конторки сюда, Андре...
Отец спустился за деньгами. Матушка сверху ему крикнула:
- Только ни в коем случае не зажигай света!
Кто знает, увидят снаружи свет и разохотятся?
Рыночные часы были у меня перед глазами, однако за весь вечер, даже часть ночи, мне ни разу не пришло в голову посмотреть, который час. Меня наверняка разбирал сон. Мне было давно пора быть в постели. Но усталость лишь усиливала возбуждение, лишь обостряла и без того обостренную чувствительность. У меня ломило даже кончики пальцев. Слезы принесли бы мне облегчение, но плакать я не мог.
Читать дальше