Евгений Сухов - На зоне

Встречать Варяга прибыл сам подполковник Беспалый с тремя офицерами из охраны и взводом молоденьких солдат.

Владислав никак не напоминал арестанта – вместо тюремной робы на нем был по-прежнему костюм, голова тщательно причесана, холеные руки скорее напоминали руки пианиста, а манера держаться вполне бы подошла члену какого-нибудь дворянского собрания. Глядя на законного, создавалось впечатление, что он не в колонию ехал, а решил порадовать своим присутствием какое-нибудь светское заведение или казино. Варяг оглядел лица встречающих.

– Теперь я ваш, господа хорошие. Ну вот вам мои руки, цепляйте наручники.

– Ты весельчак, парень! – бодро отозвался Беспалый. – Вижу, что колония тебе настроение не испортит. Но сдается мне, ты туда и не особенно-то рвешься? Или я ошибаюсь? Может, ты все же хочешь получить в бараке угол, своего пидора, жирную пайку. Да только с этим тебе придется подождать! Вот что, господин хороший, – передразнил он прибывшего, – поживешь пока с бродягами, что к твоему приезду я пособирал со всей Сибири. Для тебя это будет подходящая компания. Возьмите-ка его, братцы, под белы рученьки да суньте в приемник-распределитель.

Варяг посмотрел на сопровождавших его офицеров, которые в ответ только кисло поморщились, в их взглядах он читал: «Это тебе не наше сопровождение, здесь хозяин подполковник Беспалый. Извини, брат, что так получилось».

Молоденький лейтенант негромко попросил замешкавшегося в дверях вокзала Варяга:

– Пошли, заключенный. Подполковник Беспалый ждать не любит, – и уже когда они вышли на воздух, добавил: – Тут неделю назад три вора по этапу прибыли. Один из них что-то неласковое Беспалому сказал, так подполковник велел связать его «ласточкой». Вот и пролежал он в «локалке» сутки на глазах у всех зеков.

На всякое оскорбление законный обязан был отвечать ударом, и совсем неважно, кто стоит перед ним – опер, искушенный во всех воровских тонкостях, или такой же вор в законе, как и он сам. И если ответа не последовало, то подобное расценивалось как слабоволие и вчерашнего авторитета понижали до уровня «мужика». С этого момента вход в воровскую элиту для такого развенчанного был навсегда закрыт, и всю оставшуюся жизнь приходилось видеть снисходительные ухмылочки.

Можно только догадываться об участи посрамленного вора, стянутого в «ласточку». Наверняка такого задолбит подрастающая молодежь, всегда готовая утвердиться за счет слабейшего. Как правило, они сбиваются в кучу и щиплют обесчещенного, подобно тому как это делает стая гусей с «гадким утенком», случайно забредшим на чужой двор.

– Вор вору рознь, – спокойно ответил Варяг, идя к дожидающемуся «воронку».

Приемник-распределитель представлял собой огромный барак, стоящий на самом берегу спокойной северной речки. Скорее всего, столь замечательное строение здесь было воздвигнуто в воспитательных целях, чтобы бродяги и воры, созерцая неспешное течение вод, смогли оставить мысли о своем дурном промысле и переродиться в примерных, послушных строителей светлого будущего. Этот барак был единственным приемником-распределителем на тысячу километров вокруг. Он, как губка, впитывал в себя сотни и сотни ожидающих приговора; собирал осужденных, уже получивших свой законный срок; еще больше через приемник проходило самых разных бродяг и бездомных, которые вообще никогда не бывали в ладах с законом. Весь этот народ здесь тщательно отфильтровывался, и потом большую их часть распихивали по дальним колониям в глухих таежных тупиках. Среди бродяг это место пользовалось дурной славой и называлось «Большим фильтром»: задерживались в нем чаще крепкие, сильные мужики, способные не только выдержать тяготы таежной жизни, но и готовые с утра до ночи с молодецким уханьем валить и корчевать вековой лес; больные же и старые безжалостно выбрасывались администрацией приемника-распределителя как отработанный шлак в многолетнюю мерзлоту, где они продолжали существовать побирушками на дорогах и с первыми серьезными заморозками гибли во множестве.

В такие приемники попадали вконец опустившиеся люди, которые ждали от жизни не хлебосола, не мягких перин, а всего лишь теплого угла, где можно пересидеть студеную зиму да затравить вечно пустой сосущий желудок куском пересохшего хлеба. Для многих из них даже приемник представлялся неким Ноевым ковчегом, где можно хотя бы ненадолго переждать злые невзгоды, а уже затем, по весеннему солнышку, вернуться к привычному бродяжничеству. Для них скитание по дорогам было смыслом всей жизни и представлялось делом таким же естественным, как то, что солнце восходит и заходит, что снег белый, а кровь красная, таким же обычным, каким является рождение и смерть. И даже если бы многих из них наделить жильем, то уже через неделю они оставили бы домашний уют и вернулись на большую бесконечную дорогу.