Б. Седов - Рок

После этого он, не торопясь, шагнул через порог и закрыл за собой дверь.

Я чувствовал себя на седьмом небе.

Рита, распластавшаяся рядом, положила мне на грудь голову и левую руку.

Мы оба глубоко и быстро дышали, и наши сердца колотились так, что это наверняка было слышно соседям. Только что мы достигли вершины, оказавшись на которой, начинаешь видеть звезды и кометы, и чувствуешь, как тело пронзают одновременно раскаленная солнечная плазма и космический мороз.

В такой долгой разлуке, какую перенесли мы с Ритой, были и сладость и опасность. Сладость, понятное дело, заключалась в той страсти, которая, накопившись за две недели, вырвалась, наконец, на волю и захлестнула нас ошеломляющей волной, уносящей вдаль от постылого берега обыденности и одиночества и дарящей полет между небесами и землей, между раем и адом.

Ну а опасность - что же опасность…

Элементарно, Ватсон! Во-первых, можно крякнуть от избытка чувств и от взрыва бешено освобождающейся энергии в момент оргазма, но такой печальный исход грозил апоплексическому старцу, каковым я пока еще не был. А во-вторых, и это уже касается всех возрастов, можно, перестаравшись, сломать инструмент любви, который некоторые по недомыслию считают вечным и прочным, как Баальбекская веранда. Это серьезное заблуждение, и в пору моей реаниматорской деятельности я неоднократно сталкивался с ситуацией, когда в приемный покой врывался мужик с выпученными глазами, державшийся за промежность и умолявший спасти его. В общем-то, в этой травме нет ничего особенно страшного. Все поправимо, но люди, с которыми это случалось, почему-то предпочитали, чтобы у них оказались сломанными обе ноги, а не член.

Ну да Бог с ними, с дураками.

В общем, ничего я себе не сломал и ничего Рите не проткнул.

И лежали мы с ней, запыхавшись, и не могли пошевелить ни рукой, ни ногой, не говоря уже о других шевелящихся органах. Сладкие мурашки бегали по моему телу, огромная кровать, верой и правдой послужившая нам, плавно раскачивалась в пространстве, в ушах шумел прибой, а потолок эротично изгибался, и по нему временами пробегала непристойная дрожь.

Прошло некоторое время, может быть - десять минут, может быть - десять лет, и, наконец, я почувствовал себя способным пошевелить языком. Но не более чем для того, чтобы хрипло и тихо сказать:

- Я вроде живой. А ты?

Указательный палец на левой руке Риты зашевелился, и, скосив глаз, я увидел, как он, слабо двигаясь, написал на моей груди - «да».

Посмотрев наверх, я увидел, что потолок обрел былую неподвижность и надежность, и радужные переливы, которыми он светился совсем недавно, исчезли, уступив место бесстрастному белому цвету.

Тогда я собрал силы и повернулся на левый бок.

Мы оказались нос к носу, и я чувствовал теплое дыхание Риты, которое щекотало мне губы, вызывая желание чихнуть. Так оно и вышло. Несколько раз судорожно втянув в себя воздух, я чихнул и почувствовал, что именно в этот момент силы и способность к действию вернулись ко мне.

Я резко сел на кровати, комната пару раз качнулась, но сразу же прекратила эти фокусы, и я, повернувшись к Рите, спросил:

- Хочешь пить?

Рита, не открывая глаза, задергала головой, видимо, думая, что она кивает.

- Я говорю - пить хочешь? - повторил я свой вопрос и потеребил ее твердый коричневый сосок.

Это было генеральной ошибкой, потому что Рита, не открывая глаз, стремительно выбросила вперед руку и точно ухватила меня за мою утомленную и жалко сморщившуюся часть организма.

Вот это инстинкт!

Я приятно поразился тому, как безошибочно женщина может ориентироваться в интересующем ее пространстве, но тем не менее осторожно разжал ее теплые пальцы и сказал:

- Слушай, милая, пожалей меня хотя бы на время. Четыре раза подряд - не многовато ли?

- Неа! - ответила Рита и открыла глаза. Сказать, что они были осоловевшие - значит ничего не сказать.

Они были мутные, бессмысленные, томные, и в них не выражалось ничего, кроме желания продолжать заниматься любовью без перерыва в течение ближайших четырехсот лет.

Так, сказал я себе, хватит.

Я взял Риту на руки и отнес в ванную. Там, усадив ее под душ, я безжалостно открыл холодную воду и сразу же предусмотрительно выскочил за дверь.

В ванной раздался визг, и Рита, выскочив из огромной белой чаши, бросилась на меня. Мы повалились на кровать, и она, колотя кулаками по моей мужественной груди, закричала:

- Убью гада! Жизни решу! Над слабой женщиной издеваться?