Б. Седов - Валет Бубен

Знахарь отпил пива и, подумав, сказал:

– Хотя вряд ли. Теперь уже не пересажает. Теперь все такие, как вы.

Поставив стакан, он перевел дух и добавил:

– И еще раз говорю – деньги, которые я трачу, мои. Не общак, а мои. Собственные. Я принес в кассу тридцать миллионов американских долларов, и если ты, Стилет, докажешь мне, что за последние пятьдесят лет кто-нибудь приносил хотя бы вполовину меньше, я отдам лично тебе все, что у меня есть. Все до копеечки. Понял?

-Мне твоих денег не нужно, – буркнул Стилет.

Весь его план прессования Знахаря позорно провалился, и теперь он судорожно искал выход из сложившегося неприятного положения.

– Конечно, не нужно, – засмеялся Знахарь, – у тебя своих хоть жопой ешь!

Он посмотрел на Сашу Сухумского и сказал:

– Тебе тоже не нужно, насколько мне известно. Лысогор заржал и жизнерадостно заявил:

– Знахарь, мне нужно! Я бедный! У меня фазен-дов нету.

Знахарь посмотрел на него и, тоже засмеявшись, ответил:

– Твое счастье, что нету. А вот мне интересно еще кое-что. И коронация моя была втихую, и сходняк этот тоже какой-то жидкий… Что бы это значило? Не скажешь, Стилет? А может ты, скажешь, Дядя Паша?

И Знахарь посмотрел на уральского воротилу.

Дядя Паша ответил ему спокойно:

– Я потом скажу.

Похоже было, что он уже принял для себя какое-то решение и теперь ждал, когда утихнут страсти. Знахарь отметил это и слегка насторожился, но продолжил излагать свои мысли вслух:

– И вот что еще интересно! Почему же это у вас все на бабки сводится? Ну, мало принес – это понятно. Неси, значит, еще. А брата своего названого спас, закон вроде как нарушил – опять денег давай! Не наказание какое-то, не шпагу над головой ломать, потому что воровскую честь потерял, а опять – деньги! Вот этого я уже не понимаю. Хотя, в общем-то, понимаю. Очень даже хорошо понимаю. Вы, как гаишники позорные, кроме денег, ни о чем другом думать не можете. А еще интересно то, что коронация моя, как ты, Стилет, сказал однажды, левая была, ненастоящая. И я, стало быть, не настоящий вор в законе, а так – дурилка картонная. Может быть. Я не возражаю. Вам всем просто деньги мои понравились. И против этого тоже не возражаю. Но получается, что и сходняк этот – тоже левый. И просто свора из четырех человек хочет ободрать шкуру с пятого. Что – не так?

Молчание.

-А кто общакукрал? – снова влез Татарин.

Дядя Паша не выдержал и засмеялся.

За ним засмеялись все остальные, и напряженность, достигшая опасной черты, несколько уменьшилась.

– Забудь ты про этот общак, – сказал Дядя Паша, отсмеявшись и вытерев выступившую слезу, – ну, подставили человека менты, так ведь он оправдался и бабло принес. А вот насчет остального…

Дядя Паша посмотрел на Знахаря, и тот понял, что все его умные рассуждения проскочили мимо ушей присутствующих.

– А вот насчет остального, – повторил Дядя Паша, – ты там можешь себе воображать все, что угодно, а решение наше такое.

Все молчали, и это говорило о том, что никакого обсуждения не требовалосъ.Главной темой собрания было просто объявить Знахарю, что общество, состоящее из четырех авторитетов, хочет денег. Поведение Знахаря сделало планировавшийся спектакль ненужным, и поэтому Дядя Паша решил перейти к сути вопроса.

– Мы тут собрались не для того, чтобы мораль с этикой обсуждать, – сказал Дядя Паша, и Знахарь удивился, что он знает такие слова.

Дядя Паша откашлялся и, хищно взглянув на Знахаря, сказал:

– Ты должен принести в общак двадцать миллионов. Тогда с тебя снимаются все косяки и все будет тип-топ.

– А если не принесу? – поинтересовался Знахарь.

– Думай сам, – пожил плечами Дядя Паша.

– Та-ак, – протянул Знахарь и стал считать вслух, как бы рассуждая сам с собой, – десятку япринес, потом еще двадцатку, это будет тридцать. Теперь еще двадцать, и получится пятьдесят.

Знахарь посмотрел на Дядю Пашу и улыбнулся. Я теперь понял, почему вы хотите еще денег. Вы просто любите круглые числа. И жадность вовсе ни при чем.

Он улыбнулся еще шире и, откинувшись на спинку кресла, добавил:

– Вообще-то, сто миллионов сумма более круглая. Может, вам больше сотка нравится?

Дядя Паша молчал, и на его скулах играли желваки.

Знахарь вдруг перестал улыбаться и, подавшись вперед, сказал: