Б. Седов - Без Веры

Что меня ждет, я не представлял. Но был уверен: это что-то очень паршивое. На всевозможные пакостные выдумки кум большой мастер. А уж стремясь рассчитаться со мной за те заморочки, что я ему удружил, он мобилизует всю свою извращенную фантазию мусора. И мне будет несладко. Ой, как несладко.

Сперва я окажусь в ИВС – это понятно. Куда же еще запихать меня, свежепойманного, за несколько часов до Нового года, как не в изолятор временного содержания при местной мусарне? А вот что будет потом? Жаждущий мести Анатолий Андреевич не хочет об этом распространяться даже при таких молчаливых свидетелях, как трос мордоворотов, едущих сейчас с нами в машине. Значит ли это, что потом мне будет плохо? Очень плохо! Кажется, значит. Похоже, что я теперь вне закона.

Я грустно улыбнулся, прикрыл глаза и погрузился в безрадостные размышления о том, что скоро – уже совсем скоро – вместе с другими войду в новый год, новый век, новое тысячелетие. Вот только в отличие от этих «других» я, кроме всего, войду еще и в новую жизнь. Не вернусь в ту прошлую, в которой прожил больше четырех лет. Нет! Меня ждет сейчас нечто новенькое…

Один из бугаев, подпиравших меня, простуженно закашлялся. Кум закурил еще одну сигарету. Я опять тяжко вздохнул. И в салоне ментовской «Волги» снова повисла гнетущая тишина. Лишь иногда чуть подвывал движок машины, увозившей меня в неизвестность.

От Минеральных Вод мы добирались почти двое суток. Сперва самолетом до Сыктывкара. Потом до Ухты вертолетом. А оттуда до конечного пункта своего нелегкого путешествия тряслись двести пятьдесят километров по зимнику на «луноходе», специально присланном за нами из Ижмы. Затемно выехали и затемно прибыли, затратив на последний этап почти девять часов – время, которого вполне бы хватило кому-нибудь послабее меня на то, чтобы сдохнуть. Во-первых, от собачьего холода, который царил в тесном двухместном «стакане», предназначенном для транспортировки задержанных. Во-вторых, от чудовищной тряски, когда со скованными наручниками руками невозможно было удержаться на узенькой жесткой лавчонке. Чтобы не летать по «стакану», как мешок с отрубями, не отбивать об углы себе все и вся, приходилось садиться на холодный пол, упершись спиной в одну скамейку, а ногами в другую. Короче, после испытания на выносливость и выживание, через которое я прошел по пути из Ухты в Ижму, меня можно было смело зачислять в отряд космонавтов.

От самых Минвод до Ижмы меня сопровождали трос – кум и два прапора, спецом прибывшие для этого с зоны. Одного из них раньше я ни разу не видел – он поступил на службу, когда я уже слился на волю и бродил по тайге. Зато вторым оказался мой старый недобрый знакомый – Чечев Виталий. Сказать про наши с ним отношения, что мы ладим, как кошка с собакой, было бы чересчур мягко. Чечев меня ненавидел. Впрочем, я его тоже. И всю дорогу до Ижмы ожидал от него какой-нибудь гнусной подлянки. Но он, как ни странно, почти за двое суток не сказал мне ни единого слова. Даже не смотрел в мою сторону. И, в конце концов, я сделал вывод:

«Этот пес лишайный просто меня не узнал. Кум по каким-то одному ему известным мотивам не довел до толстяка, кого тот удостоился чести конвоировать из Минвод. Скромно помалкивает Андрей Анатольевич о том, что я – это я, и эти мотивы не сложно понять. А Чечев… Чечев все равно рано или поздно поймет, кто я. И вот тогда… Проклятье! Тогда-то у меня и начнется веселая жизнь. Хотя она мне уготована и без прапора. Неизвестно, на какую расправу везет меня сейчас Анатолий Андреевич».

Впрочем, не только Чечев, но и другой прапор, и кум не удостаивали меня такой чести – переброситься с ними хотя бы несколькими словами. Весьма разговорчивый в тот момент, когда меня только взяли в аэропорту Минеральных Вод, кум теперь замкнулся в себе, на мои вопросы отвечал односложно – «да» или «нет», – а все мои попытки выведать, что же мне уготовано в Ижме, так и не увенчались успехом. «Приедем, узнаешь», – улыбался кум, и от этой улыбочки мне становилось не по себе.

И вот приехали. И вот я узнал, на что обречен. И мне стало тошно! Я ожидал всего, чего угодно, – постоянного содержания в ШИЗО, навета братве на меня, что типа я ссученный, какой-нибудь лютой казни, – но не такого. Извращенный ум кума на этот раз выдал нечто! По сравнению с тем, что этот пес для меня изобрел, житие Ангелины у бедуинов должно было казаться отдыхом на престижном курорте.