Евгений Сухов - Побег

— Это что ж такое? — негромко сказал старик и укоризненно закивал головой. — Ай-яй-яй! Видно, беда приключилась?

Возле ручья лежал человек. Одежда на нем была изорвана в клочья и покрыта темно-коричневыми пятнами подсохшей крови. Особенно выделялись кровавые пятна на плече и боку. Они продолжали кровоточить и зловеще поблескивали на солнце. Человек лежал, уткнувшись лицом в свежую зеленую траву, растущую по берегам ручья. Вид у него был ужасающий, он производил впечатление покойника. Потап подошел к лежащему, бросив свою клюку на землю, и, опустившись на колени, перевернул его лицом вверх, оттянул ворот грязной рубахи и прикоснулся пальцами к артерии. Пульс едва-едва прощупывался: казалось, тоненькая ниточка, то пропадая, то появляясь вновь, быстро-быстро пульсировала под пальцами. Было очевидно, что у раненого начался жар — это могло быть следствием заражения крови. Потап покачал головой, пальцем приподнял закрытое веко мужчины. Тот был в глубоком обмороке. Губы его слегка самопроизвольно шевелились, но слов разобрать было нельзя. Когда отец Потап попытался осмотреть рану на плече — судя по обилию крови глубокую и опасную, — раненый вдруг дернулся и, не открывая глаз, громко застонал.

Старик поднялся, сбросил на землю свой рюкзак и, сняв с себя ветровку, накрыл ею больного — мухи уже облепили измазанную кровью одежду и лицо.

— Сейчас, милый, сейчас. Я быстро. Полежи здесь, потерпи, — пробурчал дед и быстро зашагал обратно, к дому.

— Елена! — крикнул он еще из оврага. — Елена! Давай-ка сюда!

Она, услышав его тревожный зов, прихватила ружье и в сопровождении Алтая — среднеазиатской овчарки наисвирепейшего вида и вполне мирного нрава — мигом оказалась в овраге.

Еще завидев ее наверху, дед не стал подниматься, а почти бегом направился обратно, к раненому. Елена, ни о чем не спрашивая, пошла за ним. Оружие она держала наизготове.

— Ружье-то убери, — покосившись на двустволку, проворчал Потап, когда Елена нагнала его. — Чай не на охоту собрались. Ни к чему она. Лишняя тяжесть. Сейчас вон человека будем волочь.

— Какого человека?

— Сама увидишь. Раненый тут, без памяти лежит, у ручья, — с расстановкой пояснил отец Потап.

Елена совершенно не удивилась словам деда. Но ружье все же не оставила, а повесила его за спину. Раненый по-прежнему лежал на месте, не приходя в сознание.

Они попытались приподнять его и понести на руках, но не тут-то было. Мужчина был крупный, высокий, и хотя он выглядел исхудавшим, весил не меньше восьмидесяти килограммов.

— Не управимся, — тяжело дыша, буркнул Потап. — Надо салазки делать да волоком…

Он срубил топориком, что висел у него на пояске, две тонкие осинки, обрубил лишние ветки. Получившиеся шесты Потап связал между собой веревкой, после чего они с Еленой переложили раненого на ветки, а сами взялись за два свободных от веток конца и потащили мужчину к дому. Алтай бежал рядом и озабоченно потявкивал.

— Отдохни, — коротко сказала Елена деду, когда они вошли наконец в дом. Потап шумно дышал, широко открывая рот.

Он присел на стул и некоторое время смотрел, как легко Елена управляется с раненым. Она принесла таз с теплой водой, раздела его донага, осторожно обмыла раны, так, что больной даже не пришел в себя, насухо вытерла его, перевязала плечо, обработав его травяным бальзамом собственного приготовления, и одела в чистую Потапову рубаху. Накрыв раненого одеялом, удовлетворенно на него посмотрела. Потом повернулась к деду, внимательно разглядывающему незнакомца.

— Ну, что скажешь? Кто это? — спросила она.

— Скажу, что издалека, — ответил Потап, посмотрев ей в глаза. — Я ждал гостя из других краев.

Неделю незнакомец провел в бреду. Елена ухаживала за ним, как за ребенком. Она перевязывала ему раны, которые уже начали гноиться к тому моменту, как дед нашел его, отпаивала травяными отварами и колола антибиотики, которые, несмотря на все протесты Потапа, всегда держала в доме.

Время от времени раненый приходил в себя. Он изумленно смотрел на незнакомую обстановку, окружавшую его, на неизвестную красивую женщину, которая не отходила от его постели ни на шаг, на старика, возившегося в избе по каким-то своим делам, — и молчал. Он ни о чем не спрашивал, ничего не сообщал о себе. Можно было бы подумать, что он — немой, если бы не его бред. В бреду незнакомца прорывало: случалось, он говорил очень много, не останавливаясь. Иногда — четко и внятно, иногда — неразборчиво. Стоило ему провалиться в беспамятство — и в нем будто бы включали магнитофон. Елена, невольно становясь слушательницей того, что он говорил, пыталась угадать, кто он и что с ним случилось. Дед до поры до времени не обращал внимания на бред больного, но однажды, услышав какую-то фразу, вдруг замер, быстро подошел к постели и испытывающе посмотрел в лицо незнакомца. Елена удивленно уставилась на деда Потапа. С ее точки зрения, больной не сказал ничего особенного, но она прекрасно видела, что дед с тех пор не только заинтересовался личностью незнакомца, но и насторожился. Теперь он часами сидел возле его постели, стараясь уловить каждый звук, слетавший с обожженных лихорадкой губ.