Родион Белецкий - Яростный Дед Мороз. Рассказы

– Извините, – сказала Людмила Алексеевна, остановившись.

– Это вы меня извините, – сказал Миша.

– У вас сигарета упала.

Миша улыбнулся.

– Это я её выбросил. По школьной привычке, знаете.

Миша тихо засмеялся и тряхнул головой.

– Голова всё ещё болит?

– Я нервничаю, – сказал драматург, – У гардероба сейчас дежурил. Смотрел, как зрители уходят.

– Не стоит переживать.

– Не могу. Как будто экзамен сдаю.

У Людмилы Алексеевны защипало глаза, то ли от чувств, то ли от хлорки.

– Там ещё несколько человек стояли, с номерками, когда я уходил.

– Они просто выйдут покурить и вернуться.

– Вы уверены?

– Конечно. Не волнуйтесь. Спектакль публике нравится. Она живо реагирует. Хлопает.

Людмила Алексеевна хотела положить Мише руку на плечо, но передумала и ещё раз повторила:

– Не волнуйтесь.

– Ладно. Не буду, – улыбнулся Миша.

Когда они выходили из туалета, увидели зрителей, выстроившихся в очередь. Людмила Алексеевна услышала, как отец сказал своему долговязому сыну:

– Хрен мы с тобой в театр ещё пойдём.

Второй акт Людмила Алексеевна смотрела, сидя на балконе. После начала действия, она загнала двух задумчивых подростков обратно в зал, а сама поднялась наверх.

Спектакль шёл своим чередом, а она смотрела на сцену, но занята была своими мыслями. Людмила Алексеевна впервые подумала о своём бывшем муже без сочувствия. Только сейчас в ней созрело и определилось презрение к этому бесполезному и недалёкому человеку. И хотя она всегда говорила ему, что считаться нехорошо, ей сейчас захотелось посчитаться.

Он был виноват во всём, а не она. Только он. Ну, может быть, ещё виновата его мама.

Муж-актёр – это кентавр. Половина говорит человеческим голосом, а вторая половина больно лягается. Когда она жила с ним, театр был везде, повсюду. Границы театра, словно, расширились, и она просыпалась сразу в театре. А он, кстати, поначалу с ней расцвёл. Роль Горацио ему дали. Она же ходила, словно в дурном сне, и успокаивала его, успокаивала, успокаивала его без конца. Ну и ещё, конечно, хвалила.

А он всё равно спился и вернулся к маме в Москву. Переехав, он, кстати, сразу бросил водку, словно и не было этих пьяных лет. Мама, значит, лучше. Бывшую свекровь и вспоминать не хотелось. Двухметровая женщина-гренадёр с манерами киношной Золушки.

Людмила Алексеевна отвлеклась от своих мыслей, потому что заметила, что в зале установилась тишина. Публика смотрела на сцену. Там главный герой держал свою любимую на руках. Только что любимая умерла, сбитая грузовиком, и ноги любимой грустно свисали под тяжестью роликов.

Мгновение и зал взорвался аплодисментами. Любимая на руках у главного героя ожила и широко улыбнулась.

Это был совершенный успех. Зрители молодые и старые вставали, продолжая сильно хлопать в ладоши, словно соревнуясь друг с другом.

Артисты на сцене покраснели от удовольствия. Они выходили кланяться бесчисленное количество раз, и решили уже не бегать туда-сюда, а остановились на авансцене и актрисы зажимали рты руками, словно хотели плакать и сдерживались из последних сил.

Появился Главный. Он встал в центре сцены и слегка расставил руки в стороны, как победитель, прощающий толпу за её недостойное поведение. После он жестом позвал Мишу.

Людмила Алексеевна бросилась к краю балкона и проследила весь путь драматурга от места до сцены.

Миша неумело поклонился, щурясь от яркого света, и с пояса у него упал фотоаппарат. Зрители засмеялись. Людмила Алексеевна шёпотом назвала публику «дураками» и принялась рукоплескать, стараясь не попадать в ритм хлопков большинства. Это увлекло её, и она в первый раз в жизни, непроизвольно крикнула «Браво». Её неожиданно низкий голос на секунду заглушил остальные крики восторга.

Людмила Алексеевна быстро шла по фойе, глазами отыскивая Мишу. Она хотела поздравить его с премьерой, и вручить букет. Деньги на цветы дал директор, но можно было об этом Михаилу не говорить. Просто подарить и… Людмила Алексеевна потом хотела позвать Мишу к себе в кабинет. Выпить, может быть, чаю. А после, как пойдёт.

Для начала она приготовила небольшую речь, которая начиналась со слов: «Что ни говори, а современная пьеса имеет своих поклонников…»

Она увидела Мишу издалека. Драматург подписывал злобной брюнетке-корреспондентке программку. Получив автограф, та быстро встала на цыпочки и поцеловала Мишу в щёку очень близко к губам.

Людмила Алексеевна остановилась. Букет в её руке перевернулся и повис бутонами вниз.