Keith Richards - Life

Как раз в то время и начала буйно расцветать нарко-культура. Сначала пришли мандракс с травой, потом кислота— в конце 1966-го, потом, где-то в 1967-м, кокс, а потом герыч — это так всегда, как по расписанию. Помню, Дэвид Корте — создатель моего кольца с черепом и уже столько лет близкий друг — приехал один раз поужинать со мной в пабе недалеко от «Редлендса». Он принял немного мандракса и сколько-то алкоголя, и теперь ему хотелось уронить голову в суп. Помню это только потому, что Мик на себе относил его к машине. Теперь бы Мик такого ни за что не сделал — и я понимаю, вспоминая тот случай, как безумно много времени прошло с тех пор, как он стал другим. Но это все вообще, как говорится, давно и неправда.

Люди вокруг были интереснейшие. Капитан Фрейзер отслужил в Королевских африканских стрелках (колониальных частях в Восточной Африке) — он тянул лямку в Уганде, а Иди Амин ходил у него в сержантах. А теперь он превратился в Земляничного Боба, скользившего по паркету в шлепанцах и раджастанских штанах в ночные часы, а днем натягивавшего по-гангстерски строгий костюм в полоску и галстук в горошек. Галерея Роберта Фрейзера — на тот момент это фактически был передний край искусства. Он делал показы Джима Данна, представлял Лихтенштайна. Он впервые привез в Лондон Уорхола — устроил у себя в квартире просмотр его «Девушек из Челси». У него проходили выставки Ларри Риверса и Раушенберга. Роберт чуял новые веяния и очень активно включился в поп-арт. Он агрессивно продвигал любой авангард. Лично мне больше нравилась энергия, с которой делалось все это искусство, чем непосредственно само искусство, — носившееся в воздухе чувство, что нет ничего невозможного. В остальном от артистического мира и его потрясающей, несусветной претенциозности у меня все внутри дыбилось, как при ломке, причем к героину я тогда даже еще не прикасался. Алан Гинзберг как-то приезжал в Лондон и останавливался у Мика, и я убил вечер, выслушивая проповеди старого балабола обо всем на свете. Это был период, когда Гинзберг рассиживался везде, где оказывался, неумело поигрывая на концертине и издавая звук «ом-м-м», якобы потому что полностью отключался от окружающего светского общества.

У капитана Фрейзера был вкус, он любил послушать Отиса Реддинга и Booker T. and the MGs. Я иногда эаглядывал в его квартиру на Маунт-стрит, главный салон того времени, утром, если колобродил где-то всю ночь, и приносил новый альбом Букера Ти или Отиса. Мохаммед, марокканский слуга в джелабе, готовил нам пару трубок, и мы слушали Green Onions, или Chinese Checkers, или Chained and Bound95. Роберт был героинщнк. В его стенном шкафу висела батарея двубортных костюмов, все превосходно пошитые, из лучшей ткани, и сорочки у него часто были сделаны на заказ, но что ни возьми — обязательно потертые воротник и манжеты. Все специально, образ такой. Так вот, в карманах своих костюмов он всегда держал наготове таблетки героина в одну шестую грана, то есть шесть штук -это гран, и поэтому он каждый раз подходил к шкафу и рыскал по карманам — дай бог найти случайно завалявшуюся штуку. Квартира Роберта была забита фантастическими предметами. Тибетские черепа, отделанные серебром, кости с серебряными колпачками на концах, ар-нувошные лампы от Tiffany, и еще повсюду роскошные ткани и материалы. Он плавал среди всего этого в своих цветастых шелковых рубашках, которые вывез из Индии. Роберту нравилось и пыхнуть как следует: «сказочный хашиш», «афгани примо». В нем как-то хитро перемешивались авангард и жуткая старомодность.

Еще одна вещь, которая мне очень нравилась в Роберте, — это отсутствие понтов. Он бы запросто мог спрятался за Итон и барские манеры. Но он был открыт всему — например, он специально выставлял картины не членов Королевской академии. И еще, конечно, его голубизна. С этим он тоже оказывался в стороне от большинства. Он ею не щеголял, но и абсолютно не скрывал. Он смотрел прямо в глаза, и я всегда восхищался его смелостью. На самом деле эти его повадки я бы главным образом отнес за счет службы в Африканских стрелках. Ему в Африке открыл глаза отставной капитан Роберт Фрейзер. При желании он бы спокойно мог этим пользоваться. Но, по моим ощущениям, Роберта просто все сильнее и сильнее воротило от тогдашнего так называемого истеблишмента и его бесконечного цепляния за что-то, что крошилось прямо на глазах. Он был из тех, кто верил, что «так дальше продолжаться не может», и меня это восхищало. И я думаю, поэтому он и решил примкнуть к нам, к Beatles, к авангардным художникам.