Кит Ричардс - Жизнь

В тот же день, как нас отпустили, состоялась самая маразматическая теледискуссия из всех, которые только существуют на пленке, — между Миком, доставленным на вертолете на какую-то классическую английскую лужайку, и представителями правящего класса. Они напоминали персонажей из «Алисы», шахматные фигурки: один епископ, один иезуит, один генеральный прокурор и Рис-Могг. Их послали во вражий стан как парламентеров с белым флагом — выяснить, насколько новая молодежная культура угрожает cуществующему порядку. Попробовать навести мосты через пропасть между поколениями, так сказать. Они искрение тужились, не могли попасть в нужный тон, и выглядело все это просто смешно. Их вопросы сводились к одному: чего вам надо? А мы только прыскаем в кулаки. Они старались нас умиротворить, как Чемберлен Гитлера. Какая-то бумажка, «мир в настоящем, мир в настоящем» [107] Peace in our time (точнее, eace for our time) — знаменитая фраза из речи Невилла Чемберлена, произнесенная после заключения Мюнхенского соглашения 1938 года о передаче Германии Судетской области Чехословакии. . А все, что их заботит, — это удержаться на своих теплых местах. Но такая умилительная британская серьезность в этой их заботе. Просто потрясающе. Однако ты понимаешь, что это люди с весом, они могут заставить тебя похлебать настоящего дерьма, так что где-то там всегда сохранялась агрессивная настороженность — под маской всего этого вежливого любопытства. Если посмотреть иначе, они просто умоляли Мика дать ответ на их вопрос. И, по-моему, Мик справился неплохо. Он не стал играть в ответы, просто сказал: вы, ребята, живете в прошлом.

Большую часть года мы с переменным успехом пытались записать Their Satanic Majesties Request. Никто из нас не хотел его делать, но подошел срок нового роллннговского альбома плюс как раз вышел Sgt. Pepper, так что мы думали: ну и ладно, выпустим такой прикол. Как минимум один наш рекорд — первая трехмерная пластиночная обложка в истории. Та же кислотная тема. Мы сами сооружали декорации. Прилетели в Нью-Йорк, сдались на милость одного японского чувака, у которого единственного в мире камера умела делать стереоэффект. Немного краски, немного попиленного пенопласта. Черт, нам нужна растительность! О’кей, съездим в цветочный квартал. По времени это совпало с расставанием с Эндрю Олдхэмом. Мы ссадили капитана, у которого тогда в жизни творилась какая-то чернуха — он лечился шокотерапией от невыносимых психических страданий из-за чего-то, связанного с женщинами. Кроме того, он тратил кучу времени на дела с собственным лейблом, Immediate Records. Может, все к тому и шло, но между ним и Миком был какой-то неразрешимый разлад, и о причинах я могу только гадать. Они все больше не попадали друг другу в струю. Мик начинал чувствовать свою важность, и первое, чем ему хотелось себя показать, — это выгнать Олдхэма. И, надо отдать Мику должное, Эндрю и впрямь стал слишком много о себе думать. С другой стороны, почему нет? Год-два назад он был никто — теперь он видел в себе второго Фила Спектора. А для спекторовских подвигов все, что у него есть, — это рок-н-ролльный бэнд из пяти человек. Как только ему перепала пара хитов, он стал убивать несусветное количество времени на изготовление таких же вещей в стиле Спектора. Эндрю перестал заниматься Stones как своим главным делом. Плюс к тому мы больше не могли обеспечивать себе такую прессу, к которой он привык, — мы теперь не диктовали заголовки, а старались спрятаться от них подальше, и это означало, что еще одна функции Олдхэма отвалилась. Его мешок с фокусами себя исчерпал.

Мы с Анитой снова поехали в Марокко на Рождество 1967-го, в компании с Робертом Фрейзером, который как раз только освободился. В Марракеше Крисси Гиббс занимал дом, который принадлежал местному итальянскому парикмахеру. При доме имелся большой сад, сильно одичавший, в котором водилось множество павлинов и белых цветов, распускавшихся повсюду среди травы и сорняков Марракеш сильно пересыхает летом, и поэтому, когда начинаются дожди, вся эта растительность лезет откуда только можно. Было холодно и мокро, так что камин разводился не переставая. Дурь тоже курилась в огромных количествах. У Гиббса был большой горшок маджуна — сладкой марокканской штуки из ганджи со специями, — которую он привез из Танжера, и Роберт сильно запал на одного человека, с которым нас всех свел Брайон Гайсин, — мистер Оченьвкусно, который тоже готовил маджун, но вообще работал на заводике по производству «мишмаша» [108] «Мишмаш» марокканском арабском означает не «джем», а «абрикос». , то есть джема, и делал нам каждое утро абрикосовый джем.