Ella James - Genzel_

— Ты заставил меня причинить тебе боль, и я сделала это, потому что заботилась о тебе. Я до сих пор делаю это, и думаю, что ты тоже заботишься обо мне.

Я отрицательно качаю головой.

Она смеется.

— Ты сказал мне прошлой ночью, что все они — я. Все твои сабы — Леа. Это потому что ты все еще заботишься. Я думаю, что, может быть, ты даже слишком сильно заботишься, — ее щеки краснеют, когда она говорит это, и мой член оживает.

— Просто для секса, — бормочу я. Это ложь, но мне плевать.

Она отмахивается.

— Мне все равно, что ты говоришь сейчас. Что-то происходит с тобой. Ты отключился, и случилось что-то неправильное.

— Только ты, — получается неубедительно.

Она хватает мою руку. Крепко держит ее в ловушке своей ладони, переплетая пальцы с моими.

— Я не уйду, пока ты не поговоришь со мной. Пока ты не признаешь, что я единственная чувствую тебя, застрявшего в прошлом.

Одинокая слеза катится по ее щеке, и мой желудок скручивает. Я хочу обнять ее, касаться ее, я хочу сказать, что все в порядке. Но это будет ложь.

Мой мозг снова начинает усиленно работать. Я точно знаю, что собираюсь сказать ей. Опустив взгляд на наши соединенные руки, мое сердце ускоряет бег груди.

— Ладно, Леа. Идем, — я киваю на дверь и пытаюсь засмеяться, но получается только горький вхдох. — Я собираюсь сегодня в Дом Матери.

ГЛАВА 11

Лукас

Четырнадцать лет назад.

Я моргаю, пока красные губы двигаются рядом с моим лицом. Затем я отвожу от нее взгляд, и смотрю на заснеженные горные вершины позади нее.

Хах. Мы в горах.

Ее рука хватает меня за предплечье, и она указывает головой на дом, который вырисовывается позади нее.

— Выходи, дорогой мой мальчик.

Я опускаю глаза и смотрю на себя. На повязку вокруг моего запястья. Когда они запихнули меня в багажник ее долбаного джипа, кто-то из них был чересчур груб. Я вижу пятно крови и чувствую ноющую боль вокруг стежков.

Упс.

— Давай, иди ко мне. Я помогу.

Она протягивает ко мне свои мерзкие руки, и я, поддавшись инстинкту, быстро вылезаю сам, только чтобы она не могла прикоснуться ко мне.

Когда я стою там, под огромными елями, она сокращает расстояние между нами, подходя ближе.

— Теперь ты мой новый сын, — уголки ее губ приподнимаются в улыбку. — Я знаю о твоем прошлом. У тебя не было матери.

Боль проносится сквозь меня, раскалывая стену льда, которая застыла у меня в груди. Я хочу смотреть на нее с ненавистью, но я слишком устал. Каждая часть меня так устала.

— Бедный мальчик, — она обнимает меня рукой за спину. — Единственная мама, которую ты хотел — сейчас мертва. Должно быть, это на самом деле больно.

— Я убил ее, — говорю я без всякого выражения.

Она тихо смеется.

— Ты звучишь, как очень дурной мальчик, — я делаю шаг от нее, но она быстрее, и явно более предусмотрительна.

Она кладет руку на повязку поверх моего запястья и сжимает.

— Я думаю, что буду называть тебя Гензель, мой дорогой мальчик. Ты можешь называть меня Матушка Гусыня.

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 1

Лукас

Один взгляд на ее лицо вызывает приступ тошноты.

Мне не следовало этого говорить.

Но я рад, что сказал.

Возможно, сейчас она уйдет.

Мы стоим в моей гостиной между диваном и гранитной столешницей, отделяющей кухню от гостиной. На мне надеты джинсы, грудь обнажена. Я натягиваю через голову футболку, чтобы спрятаться от взгляда ее широко распахнутых глаз.

Когда я вновь смотрю на нее, она остается абсолютно неподвижной. Ее глаза, широко раскрытые несколько мгновений назад, просто впиваются в меня. Ее рот при этом расслаблен. Выражение лица отстраненное. Такое чувство, будто кто-то нажал на паузу внутри Леа. Даже не похоже, что она дышит.

Слегка приоткрыв рот, выталкивая под нажимом пульсирующего горла, она роняет с губ пару слов:

— Мать... жива? — последнее слово звучит, словно битое стекло под ногами.

Несколько мгновений, просчитываю все «за» и «против», окончательно решая, могу ли солгать ей. Мать мертва. Я свернул ей шею. Леа знает, что она мертва. Да вся гребаная страна знает, но Леа все еще боится ее. А когда сознание охватывает страх, ощущение реальности размывается.

Если я совру Леа, что Мать жива, она, вероятно, уберется, куда подальше от нее. От меня.

Я пытаюсь выровнять дыхание. В груди становится так тесно настолько, что я боюсь отключиться. Посреди внутренней борьбы в голове проясняется. Я не могу солгать ей. Не о Матери. Мне нужно, чтобы она ушла, но я не переживу того, что Леа будет бояться. Она, определенно, будет напугана, уверенная, что Мать жива, а я собираюсь встретиться с ней.