Виталий Каплан - Масть

К ней же, к бабе Кате, мы не просто так заехали – а в пути услыхали от одного новгородского Светлого, что завёлся где-то в Белозерском уезде старик-Иной, именуемый Отшельником, причём никому не ведомо, в самом ли деле он есть или то непроверенные сказки… неведомо даже, какой он масти. Но рассудилось нам, что не грех будет к сему Отшельнику заехать и посоветоваться по нашему делу. Иной он, судя по всему, очень старый, много чего в жизни повидал, так может, подскажет, как в Сумрак нырять там, где сие почти немыслимо. И каким может быть тот артефакт, что подобным образом решили спрятать. И кто бы это мог быть… Искать же Отшельника решили мы через бабу Катю, поскольку о её существовании близ Давыдова тот самый Светлый невзначай упомянул. Правда, думал он отчего-то, что она – Тёмная ведьма, но, по всему видать, пользовался непроверенными слухами.

– А я и была Тёмной ведьмой, – помолчав, призналась баба Катя. – Неужто вам того в Давыдове не поведали?

– Да какое там! – отмахнулся Алёшка. – Не до подробных расспросов нам было, мы ж наплели им, будто барина Андрея Галактионовича болью животной совсем скрутило и надо поскорее помощь ему оказать. Вот и направили нас к тебе, бабушка. По-скорому лошадей выпрягли, оседлали – и сюда.

– А вот, однако же, и впрямь была я Тёмной. – В голосе её почудилось едва заметное сожаление. – И кабы не Дедушка… Он-то меня и сделал такой, какова ныне есть, ум на место вправил. Он такой, он умеет…

– Да кто же он? – совершенно искренне поразился я. – Откуда вообще взялся?

– Про то мне неведомо, – вздохнула баба Катя. – Мало что о себе он сказывает. Бывал, говорит, и в шелках, и в лаптях, и в ферязи, и в клобуке, и в расколе, и в неволе… Сюда пришёл прошлым летом, поселился в самой глухой чаще, дом своими руками сладил, хозяйство завёл. Было дело, повздорила я с ним, да теперь уж мир между нами.

– Да ты скажи хоть, он Тёмный или Светлый? – не утерпел Алёшка.

– А того и не понять, милок, – обернулась к нему бабка. – Вроде и то, и то, и совсем не то. Как взглянешь на цветок души его, так сразу смекнёшь, о чём я.

– А силы он какой? – не преминул выяснить я.

– Да кто ж силу его мерил? – искренне удивилась бывшая ведьма. – Даже и не знаю, как тебе сказать. Это ж у нас, простых Иных, ранги есть… ты вот третьего, парнишка твой второго. А Дедушка не из простых будет.

Так мы и не добились от неё ничего сверх уже сказанного. Вскоре начали слипаться у нас глаза, баба Катя постелила нам на лавках, сама же ночевать отправилась на печку. И перед тем, как гасить масляную лампу, заставила меня выпить всё из тёмной склянки.

Вкус, кстати, оказался вполне ничего. Вроде рябиновой настойки, только с примесью незнакомых мне трав. На миг всё внутри сжалось, но тут же и отпустило.

– Надо! – заявила бабка, пряча в сундук пустую склянку. – Здоровее будешь. Ну, давайте уж почивать, что ли.

И сразу стало темно.

* * *

Как же резко в здешних краях меняется погода! Час назад ещё радовало глаз утреннее солнце, поднимался в густо-синее небо высокий столб дыма – баба Катя топила печь, покусывал щёки не слишком сильный мороз, и по тому, как держались наши кони, можно было с уверенностью судить: никакого ненастья в ближайшие часы не предвидится. И вот те на – резко, предательски взвыл стылый низовой ветер, сбросил с еловых лап снег – прямо на нас с Алёшкой! – а плотные облака сноровисто заволокли солнце, потемнело так, будто мы невзначай провалились в Сумрак.

– Верно говорили мне, – обернулся я к ехавшему сзади Алёшке, – что такова природа Севера. Вмиг всё поменяться может. Только что солнышко – и на тебе, буран!

– Похоже, так оно и станется, – согласился Алёшка. – Скоро заметёт, завьюжит. Это хорошо ещё, что в лесу мы, деревья заслоняют, а прикиньте, каково оно в поле. Особенно простым людям, не Иным. Сколь народу уже так жизни лишилось!

Мне захотелось сказать что-то язвительное про свойственное всем Светлым человеколюбие – которое отнюдь не мешает им пользоваться всеми благами Иного положения, – но слова застряли в горле. Там, в горле, определённо происходило что-то нехорошее. Будто ежа проглотил – и этот ёж, растопырив сейчас все свои иголки, неспешно спускался по пищеводу ниже, прямиком в желудок. Боль, сперва вполне терпимая, с каждой секундой нарастала.

Я вдруг сообразил, что перед глазами у меня вовсе не узкая лесная тропинка, по обеим сторонам окаймлённая высоченными чёрными ёлками, а вовсе даже мутное серое пятно – точно я смотрю на окружающее пространство сквозь окошко, затянутое бычьим пузырём. Слух же мой наполнился неожиданными звуками. Тяжело бухало – то ли кузнечный молот, то ли топор-колун в руках исполина, причём самое поганое, нельзя было понять, извне ли сие раздаётся или же внутри моей головы. Тонко-тонко пищала невидимая птица – хотя какие птицы в зимнем лесу? Разве что дятел? Скреблось и шуршало, точно крыса в углу за печкой… опять же, откуда здесь ей взяться?