Voronkov - Harbin

– Не приходилось… – коротко ответил Александр.

– Так вот придется, – достаточно жестко проговорил председатель. – За последние годы там были сформированы десятки антисоветских подрывных центров из числа тех, с кем, собственно, вы когда-то и боролись. Глупцы! – неожиданно усмехнувшись, произнес он. – На что они надеются?.. Что им удастся свергнуть советскую власть? Но ведь эта идея сегодня выглядит архиутопической, если учесть, что наша страна не стоит на месте… Она развивается, она становится сильной… Однако нам не нужна война. А эти люди к ней призывают… Сам собой напрашивается вопрос: как избавиться от этих подонков? Однако не мне вам рассказывать, что в этом случае нужно делать. Нет, я не стану сейчас говорить о деталях операции – об этом вам расскажет товарищ Артузов. Я знаю, вам уже доводилось работать с Артуром Христиановичем, так что в добрый путь! – улыбнулся Менжинский. – Впрочем, у меня еще к вам будет личная просьба… – Он снова порывается встать, но опять у него не хватает для этого сил. – А просьба такая… В Харбине обосновались пятеро негодяев, которых… – Он делает паузу. – Которых партия считает своими врагами. Нет-нет, это не какие-то там известные деятели, – заметив в глазах Болохова немой вопрос, торопится объясниться он. – Это обыкновенные шарлатаны, но от них столько идет сегодня вони! А нам это нужно? Вот я и прошу… Я прошу каким-то образом заткнуть им рты. Ну, не мне вас учить… – заключает он.

Это заявление было явно не по душе старшему оперуполномоченному. Оно задевало его профессиональные чувства. Как же так! Ведь он опытный сотрудник, на его счету не одно громкое дело, а тут, понимаешь, ему предлагают ехать черте знает куда, чтобы заткнуть глотки каким-то там, как выразился шеф, шарлатанам. Но Менжинский как будто не замечает перемену в его лице.

– А знаете, почему именно вас я об этом прошу? – Снова на Болохова смотрели эти внимательные и чуть воспаленные то ли от вечного недосыпа, то ли от прилипшей к человеку какой-то хвори глаза. Глаза умного человека, в глубинах которых пылает огнем вся эта великая современная история, которую невозможно было постичь умом. – Вы же художник, так?

– Бывший… – тут же поправил его Болохов. – Впрочем, я даже не успел им стать – только учился…

– Тем не менее… – промокнув лицо носовым платком, произнес председатель. – Вы были знакомы со многими питерскими художниками, так ведь? Насколько мне известно, вашим педагогом в академии был сам Василий Васильевич Кандинский…

При упоминании этой фамилии у Александра как-то нехорошо трепыхнуло в груди. Кандинский уже несколько лет жил в эмиграции, поэтому получалось, что прошлое Болохова так или иначе было связано с именем врага советской власти. Именно врага, потому как партия давно назвала русскую эмиграцию своим главным врагом. А он-то в своих анкетах писал, что чист перед партией, что у него с прошлым нет ничего общего, а тут получается, что его учителем был враг. Выходит, он врал, когда заполнял такие анкеты? Выходит, партия зря ему так доверяла?

– Товарищ Менжинский, но ведь это было так давно… При этом кто же знал, что тот человек окажется…

Он не договорил. Он просто не мог назвать своего любимого Василия Васильевича тем словом, о котором разве что грудной ребенок не знал. Это было страшное слово, и даже не слово, а свинцовая пуля, которая находилась в постоянном полете, отыскивая свою цель. «Враг!» звучало как «Пли!» Скажи так – и пуля тут же окажется в чьем-то сердце.

– Да-да, конечно… – подтвердил Менжинский. – И все-таки, Александр Петрович, он был вашим учителем…

Снова трепыхнуло у Болохова в груди. На этот раз он испугался не за себя. Да неужто?.. Неужто его хотят заставить убить старика Кандинского? Но это же кощунство! Разве можно так?.. Это же имя! Это русская слава! Поднять на него руку – это то же самое, что поднять ее на своего родного отца…

Менжинский, будучи человеком прозорливым, тут же по выражению лица Болохова догадался, о чем тот подумал.

– Успокойтесь, голубчик, – попросил он. – Мы вовсе не собираемся мстить этому человеку. Да, он не принял советскую власть, но он не стал раздувать меха, попав за границу. Это я так, образно. Но вы меня понимаете… Я говорю о том, что он не занимается злопыхательством. Однако есть дичь помельче, а вот шума от нее, как от настоящей… Я говорю о некоторых ваших бывших товарищах по академии, которым удалось обманным путем выехать за границу и не вернуться назад. Да Бог с ними, пусть бы не возвращались, но зачем клеветать на советскую власть? Тут и без них шума вокруг нас хватает… – Менжинский налил в стакан воды из графина и сделал глоток. – В общем, на днях меня вызвал товарищ Сталин и выговорил за то, что, выражаясь его словами, наша контора плохо реагирует на антисоветские выпады со стороны белой эмиграции… Вы, говорит, привыкли стрелять только по крупным мишеням, но этого недостаточно. Ведь существуют еще и мелкие сошки, которые не меньше портят нам жизнь. Хватит, говорит, с этими клеветниками миндальничать… Подумаешь, великие ученики великих мастеров! Насрать, мол, на них. Мы своих, говорит, великих вырастим, а те пусть заткнутся. Так что вот такие дела… Ну как, Александр Петрович, вы готовы выполнить задание партии? – глядя Болохову прямо в глаза, задал он вопрос.