ЛАУРА ТОНЯН - МОНА

Не нужно было Лоле врываться в мою жизнь и все в ней с ног на голову переворачивать. А ведь именно это она и сделала! Сама того не понимая, своими карими глазами, пухлыми губами, дерзким характером, нежеланием подчиняться и сознанием, полностью противоположным моему, постепенно, день за днем, она пленяла меня. А я летел в ее сторону, как мотылек — на свет. Дурак. Полный идиот.

Лола, не вскидывая ресниц, потягивается в постели, изгибая спину, и мне следовало бы спрятаться за аркой, однако я не могу оторвать глаз от этого зрелища. Это великолепно, Боже. Неужели, она не замечает, как я на нее смотрю? Совсем не хочется признавать того, что Лолита всерьез зацепила меня, но, по-моему, это весьма и весьма очевидно.

На кухне звонит мобильный. Это, скорее всего, разбудит ее, потому как я забыл поставить телефон на беззвучный режим, но мне все же нужно ответить. На экране высветилось имя отца. Вскинув голову, я вздыхаю, облизнув пересохшие губы. Черт! Я совсем не хочу с ним разговаривать!

- Halo? («Алло?» - здесь и ниже перевод с польского) – достаточно сухо говорю я, но, тем не менее, подношу телефон к уху.

- Witaj, synu! (Здравствуй, сынок!) – звучит его абсолютно бодрый голос, несмотря на раннее утро и в его стране.

Я киваю, зная, что он этого не увидит, но на том конце провода слышно ему лишь мое неприветливое молчание, означающее, что я, наверное, не прав, но не смогу простить отца никогда.

- Tak, cześć (Ага, привет), - присаживаясь за стол, принимаюсь покатывать по нему шариковую ручку, уже догадываясь, зачем мне позвонил папа, но я не хочу, чтобы он возлагал на меня свои проклятые надежды только потому, что я его единственный ребенок.

Папа тяжело вздыхает. Я могу слышать, как он устраивается в кресле, по всей вероятности, кожаном кресле.

- Słuchaj, jesteśmy z tobą już tyle czasu mówimy o jednym i tym samym, i wszystko w kółko chodzimy, Herman… (Слушай, мы с тобой уже столько времени говорим об одном и том же, и все по кругу ходим, Герман…), - у отца немного сердитый голос, хотя раздражаться должен я – не ему ведь навязывают какую-то там польскую девицу в жены!

Я выставляю руку перед собой, как делаю обычно, когда жутко нервничаю. Я понимаю, что старику этого все равно не увидеть, но представляю перед собой его самодовольную физиономию, длинные волосы до плеч и щетину, - и меня просто накрывает гнев от того, что в последние два месяца он стал все больше напрягать меня идеей о женитьбе на дочери одного влиятельно шоумена.

- Powiedziałem, że nie, tato! Nie! Czego nie rozumiesz? (Я сказал нет, папа! Нет! Чего ты не понимаешь?) – невольно, черт подери, я перехожу на крик.

Мой русский акцент становится более явным, стоит мне повысить голос. Прошлым летом ездил к отцу в Варшаву. Все говорят, я на него жутко похож, но: «Акцент ужасен». На самом деле, мне плевать на это, я ведь не собираюсь жить там, я хочу жить здесь, и мне не нужно никаких «польских красоток», как любит говорить отец.

- Nie pękaj (Не горячись), - в ответ на мою ярость, как назло, папа достаточно деликатен. - Pomyśl dobrze (Подумай хорошо), - с расстановочной интонацией произносит мужчина. - Bo to dobra propozycja, synu: Bo to dobra propozycja, synu: jej ojciec zostawi ci w spadku swój biznes! (Потому что это же хорошее предложение, сынок: ее отец оставит тебе в наследство свой бизнес!)

Он изрекает каждое последнее слово с таким восторгом, словно увидел что-то чудесное. Я для него товар, что ли? Он поэтому однажды предложил оплачивать мою учебу и квартиру?! Его настойчивость приводит меня к подозрениям, что так оно и есть.

- Nikt nie prosi cię poślubić teraz! Ale zaręczyny jest koniecznością. (Никто не говорит тебе жениться прямо сейчас. Но помолвка является обязательным условием.) – продолжает отец, как ни в чем не бывало.

Грустно усмехнувшись, я качаю головой, уже прикидываю, что мне делать дальше, после того как освобожу свою квартиру, и как теперь буду оплачивать свой контракт. Я что-нибудь придумаю. Да… Я придумаю что-то, но я не хочу больше принимать ничего от, так называемого, папы, которого несколько лет в моей жизни не было вообще. Спасибо, конечно, за то, что он хотел спасти мою маму, и все сделал для этого, однако сейчас, беседую с ним, я ощущаю себя продажной вещью. Мне это совсем не нравится. Мне всего двадцать, а он уже говорит о какой-то помолвке, которая, кстати говоря, станет удачной для него. Не для меня.

- Herman? – окликает отец, ведь я уже достаточно долго молчу, поддавшись собственным размышлениям. Он зовет снова: - Herman?!

И тогда я принимаю решение завершить вызов. Немного подумав, держа в руках мобильный, вовсе отключаю его. Старик будет в бешенстве.