Петров Александр - Дочь генерала

Мягко светило солнце, настроение стало воздушным и легким. В душе осталось только хорошее. Рядом с ним легко ступала и рассказывала что-то необычная девушка, завораживая его своим бархатным голосом. По груди растекалось тепло, волнами бегали мурашки. Транс, колдовство, волшебство.

Но что это за воспоминания? Он все явственней чувствовал что-то нежное, теплое, что как росток настойчиво пробивалось сквозь пласты памяти.

Но вот они добрели до Консерватории. Здесь в ярком освещении прожекторов толпились люди. Марина прочла вслух афишу и только тихо вздохнула. Сергей ринулся в толпу, обошел всех, порыскал на подступах, на ближних улочках − и, спустя несколько минут, протянул онемевшей Марине два мятых билета.

Давненько он здесь не был. Классическую музыку он не воспринимал. Но волнение Марины передалось и ему. Она теребила сумочку, неотрывно следя за сценой. Но вот раздались аплодисменты, и вышел крепкий парень во фраке. Он решительно сел за пульт органа и с усилием надавил клавиши. Из многочисленных труб полились звуки, сплетаясь в задумчивую мелодию. Усилия, которые прикладывал органист к клавишам, не вполне соответствовали нежности мелодии.

Пожилая тетечка в потертом костюме послевоенных времен громко объявила: «Фуга токката ре-минор Баха». Когда шорох аплодисментов стих, орган запел торжественно и волнующе. После мощного басового аккорда полилась, зажурчала нежно-звонкая песенка ручейка. Ему так показалось. Он повернулся к Марине, чтобы поделиться этим… Но, увидев слезинку, стекающую по ее щеке, резко отвернулся. С удивлением заметил в себе забытое смущение, будто невзначай подсмотрел нечто глубоко интимное, тщательно скрываемое от других. Он ничего не понимал.

Они расстались тогда заполночь и, странно, ни разу не вспомнил он о Кристине. Она просила не беспокоить ее во время сессии. В эти дни ее все нервирует: гости, звонки, уличный шум…

На следующий день они снова встретились. Марина предложила выехать загород, на природу. Ехали они сначала в метро, потом на электричке. В душном сонном вагоне рядом с Мариной сидела загорелая женщина с веселым карапузом на коленях. Марина улыбнулась ему, малыш рассмеялся и протянул игрушку: «на, тетя!» Они понравились друг другу, и уже через минуту мальчик сидел у Марины на руках и рассматривал ее цепочку, часики и что-то постоянно щебетал на своем непонятном языке. Марина порозовела, несколько раз смущенно глянула на улыбающегося Сергея. Но вот мальчуган переполз на колени к Сергею и приступил к изучению медных кнопок, содержимого карманов, совал пухлые ручонки под погоны батника. Когда поезд резко затормозил, малыш доверчиво прижался к Сергею и его шелковистая щека коснулась его губ. Словно глоток прохладного молока в жаркий полдень.

Потом они оказались в тишине среди белых стволов, зеленых листьев, зеленой травы. Только вдвоем. Легко дышалось и думалось. Марина собирала цветы и землянику. Несколько самых крупных ягод она протянула на ладони Сергею. Земляника оказалась теплой и необыкновенно душистой.

Девушка все время чему-то улыбалась. Солнечные блики прыгали по ее лицу, по белому платью, траве рядом с нею. Она рассказывала о том, как они с папой ездили в тайгу, собирали грибы и лечебные травы, ловили рыбу в озере без названия и пекли ее на прутиках над углями. А когда заблудились, пели веселые песни, чтобы не было страшно. Как они прыгали от радости, взявшись за руки, когда, наконец, вышли на знакомую тропинку. Ночевали на хуторе у столетней бабушки Меланьи. Они пили козье молоко и слушали обстоятельный напевный рассказ о муже ее, ссыльном питерце, о жестоких пожарах в тайге прошлым летом, о каких-то непонятных шумных парнях, приезжавших из города в поисках икон, приключений и золота.

Марина иногда прерывалась, садилась на корточки и показывала Сергею то цветок, то паутинку, то розовую сыроежку. Все эти мелочи вызывали у нее детское восторженное удивление, которое передавалось и ему, дивившемуся переменам в самом себе.

Над небом, над лесом, над полем,

Над облачной легкой волной,

Над пенистым лиственным роем

Парит первозданный покой.

Чарующая безмятежность.

В оврагах застыл ветерок.

Лишь девичьих пальцев небрежность

Ласкает заснувший цветок.

Лишь тихая песня колышет

Весенний простор голубой,

Лишь солнце, все выше и выше,

Плывет над покатой горой.

Лишь запахов щедрым потоком

Пьянит синевы густота…