Горшков Александр - Самарянка

«Вот, пожалуй, и все», – про себя сказал он и, тихо отворив запертую изнутри калитку, вышел из скита на дорогу, освещенную тихим лунным сиянием.

Затворив за собой калитку, Мишка сразу взял быстрый шаг. Он знал, что путь до автотрассы был еще дольше, чем до ближайшей деревни, куда рейсовые автобусы уже давно не ходили. Но скит еще не успел скрыться за его спиной, как Мишка внезапно остановился. Прямо перед ним выросла одинокая фигура взлохмаченного Варфоломея. Возле его ног, положив голову на лапы, лежал Борзик. Оба смотрели на покидавшего их Мишку с невыразимой печалью.

– Чего уставились? – шепотом спросил их Мишка, словно боясь разбудить лесных обитателей. – Какого лешего вам надо? Погостил – и будя, как говорит моя бабка. Хватит! Меня друзья ждут. У меня дом есть.

Но Варфоломей не двинулся с места, продолжая смотреть прямо в глаза своего друга, как теперь показалось Мишке, даже с каким-то укором.

– Чего еще? – спросил он уже почти в полный голос. – Что тут непонятного?

И тогда молодой волк, перебирая передними лапами, на брюхе подполз к самим ногам Мишки, положил на них свою голову и тихонько заскулил.

– Что ты мне хочешь этим сказать? – неожиданно даже для себя рассмеялся обескураженный такой волчьей выходкой Мишка. – В друзья, что ли, набиваешься? Или в родичи?

Он присел на колени и погладил волка по широкой сильной спине:

– Атаманом будешь. Вожаком. Настоящим «борз»[37]!

Потом посмотрел на Варфоломея, все так же стоявшего посреди дороги. Луна светила ему в спину, очерчивая силуэт легким абрисом, отчего фигура Варфоломея казалась похожей больше на ангельский лик, спустившийся на землю в этом нежном сиянии.

Что-то непонятно щемящее, доселе неведомое, шевельнулось в Мишкиной душе.

– Хватит на меня таращиться, бездельники, – сказал он, с трудом подавив подступивший к горлу комок. – Пошли трудиться. Рассвет скоро.

И, поднявшись, тем же быстрым шагом пошел назад. В скит.

3. НОЧНОЙ КЛУБ

И все же на следующий день Мишку ожидала дорога.

– Что, Мишенька, не утомился со стариками деньки свои молодые коротать? – отец Иоанн пригласил его к себе и усадил рядом.

Мишка сразу обратил внимание на незнакомца средних лет, уже сидевшего в келье старца. Лицо его было наполовину обожженным – настолько, что шрамы от ожога закрывали даже часть левого глаза. Обожженными были и обе кисти рук, выглядывавших из–под дорогой кожаной куртки.

– Послал нам Господь добродетеля, – отец Иоанн улыбнулся незнакомцу. – Николаем зовут. И тоже ведь воин. Вот какая оказия получается. Одни воины вокруг. Да... И надобно тебе сегодня поехать с ним в город. Утварь церковную нам пора обновить, а то ведь народ едет разный, неудобно перед ним хвастаться нищетой да убогостью нашей. Можно было бы кого другого послать, да не пошлешь. Дельце ведь хоть и не хитрое, но серьезное, кому попало не доверишь. Утварь-то серебряная, дорогая, а народ в городах нынче такой, что ни за понюх табаку и обидеть, и обобрать, и ограбить могут. А тебя, богатыря, не тронут, побоятся. Так что мы тут маленько посоветовались и решили с Николаем, что лучше тебя с этим делом никто не справится. Он тебя до города подкинет, а уж архиерея сам найдешь. Как говорят, язык до Киева доведет. Передашь ему письмецо, да вот эту милостыню, что Николай пожертвовал нам, спаси его Господь за доброту. Там хватит за все рассчитаться и назад вернуться. Дня за два–три управишься. Чего в том городе болтаться?

Отец Иоанн протянул Мишке пакет, из которого выглядывало несколько новеньких стодолларовых купюр.

– Как, уважишь стариков? – спросил он, прищурив глаза.

Тот понял этот вопрос и пристальный взгляд старца по-другому. Дескать, а вернешься ли? Не удерешь отсюда на радостях вместе с этими хрустящими бумажками?

– Сами ж говорите, что мы люди военные. То какой может быть разговор? – Мишка кашлянул в кулак, пряча конверт во внутренний карман своей армейской куртки. – Все сделаю, как надо.

Он быстро переоделся, надел такие же камуфлированные армейские брюки, выстиранную тельняшку и, сказав Варфоломею, что скоро вернется, отправился в путь.

Большую часть лесной дороги – болотистой, изрытой ямами – ехали молча. Кроме Николая, сидевшего за рулем и незлобно ругавшего страшное бездорожье, были его жена и дочка – девочка лет десяти. Несмотря на ухабы и качку, девочка быстро уснула, уткнувшись в колени матери.

– Ты действительно воевал? – выехав, наконец, на проселочную дорогу, Николай первым прервал молчание.