Торик Александр - Селафиила

В то лето, объявленная генсеком война с религией, добралась и до Кавказских гор. Милиция, ведомая нанятыми в качестве проводников местными охотниками, устраивала облавы на отшельников, хватала их, свозила в РУВД в Сухуми, бросала в камеры и «шила» стандартные дела о «тунеядстве и нарушении паспортного режима», по которым на год-другой сплавляла «религиозных фанатиков» в «места не столь отдалённые», а кого и просто упрятывала в психушку.

Бодрые отчёты о борьбе с «религиозным мракобесием» летели в Москву, возвращаясь оттуда в виде наград, премий и внеочередных звёздочек на милицейские погоны.

Однако мать Антонию Господь от новых поруганий сохранил.

Недели за две до начала Успенского Поста пришедший к матери Антонии отец Никон благословил её спуститься в Псху и оттуда съездить в Сухуми за лекарством для отца Варнавы, который в ту пору сильно захворал лёгкими.

— А заодно проверь, как вышивается твоя схима, — напомнил матери Антонии духовник, — уж скоро постриг, времени немного…

Мать Антония, благословившись, отправилась выполнять данное ей послушание. Спустившись в Псху, она переночевала у сестёр, совершила с ними монашеское молитвенное правило, а поутру отправилась в Сухуми за лекарством. Добравшись до города, она нашла аптеку, но нужное лекарство делалось только на заказ и могло быть готово лишь к полудню следующего дня.

Приняв это как волю Божью, мать Антония заказала лекарство, а затем отправилась на службу в городской собор, где молилась за всенощной, совершаемой несколькими священниками с диаконом и пением церковного хора, отчего она, давно живя в «пустыне», уже отвыкла.

Слегка взволнованная воспоминаниями, навеянными ей церковной службой, монахиня Антония провела ночь в укромном месте городского парка, молясь по чёткам и счастливо миновав милицейского патруля.

Утром она также молилась в храме за Божественной Литургией, причастилась Святых Христовых Таин, а затем, к назначенному времени, пришла в аптеку.

Затем, получив приготовленное лекарство, мать Антония отправилась в обратный путь и к вечеру добралась благодаря попуткам до Псху. Заночевав всё также у сестёр, она порану двинулась к своей избушке, где должен был её дожидаться либо келейник отца Варнавы Леонид, либо сам батюшка Никон. Имея к нему вопросы, с матерью Антонией отправилась к озеру и мать Фотиния.

Зрелище, которое монахини застали в некогда мирном уголке, повергло их в растерянность и скорбь — на месте старенькой намоленной избушки догорали угли, среди пепелища они увидели и выдернутые из могил, и, очевидно, брошенные в огонь кресты трёх убиенных монахинь. Повсюду на песке виднелись следы сапог, валялись окурки папирос и выброшенные из избушки распотрошённые, очевидно, в поисках денег, скудные мать Антониины пожитки.

Подняв разодранное надвое Евангелие и соорудив заново из веток временные кресты на могилках монахинь-мучениц, мать Антония с матерью Фотинией вернулись вниз, в село. В домушке матери Евдокии их ожидал растрёпанный и исцарапанный, взволнованный инок Леонид, который и поведал сестрам о случившемся:

— Я пошёл позавчера на озеро за лекарством для батюшки Варнавы, поскольку мы ожидали мать Антонию в тот день. Но, подходя к последнему спуску через каменную осыпь к озеру, я вдруг услышал лай собак и голоса людей и, подойдя поближе, увидел, как начал разгораться подожжённый дом.

Меня учуяли собаки, и за мною бросились в погоню милиционеры вместе с несколькими местными охотниками. Я бежал быстрее их, поэтому смог на время оторваться, и добрался до кельи отца Варнавы примерно за полчаса до того, как туда пришла милиция. По дороге я успел забежать на келью к отцу Гервасию и покричать в ущелье отцу Никону, предупреждая их об облаве.

Отец Варнава уходить отказался:

— Чадушка! Я стар и слаб, да, видно, и время моё пришло, зажился я тут…

А ты беги! Тебя благословляю бежать от антихристовых слуг, найдёшь себе местечко для молитвы, у Бога земли много! Поминай меня в молитвах, чадо, и помни всё, чему я тебя старался научить. Иди с Богом…

Я убежал. Но я не пошёл вниз, туда, где можно было по перевалу выйти к дороге на Псху или в другие места, я подумал, что там может быть засада, и поэтому стал карабкаться вверх, на гребень скалы, куда залезть можно, лишь хорошо зная уступы, и куда охотники никогда не ходят. Спрятавшись там, за камнями, на недоступной для милиции высоте, я видёл всё, что происходило в ущелье с братией.